Рене вновь косилась на меня, пытаясь рассмотреть мое лицо между капюшоном и воротом свитера. Я физически был отгорожен от нее: слоями одежды, без которой я ужасно мерз; более того, я вжался в стену, лишь бы быть подальше от нее. Воспринимается ли все это лаборанткой как грубость? Или я для нее — существо второго сорта, всеми мыслимыми или не мыслимыми способами демонстрирующее свою неполноценность? Я прокашлялся и вполголоса продолжил:
— То, что я помню, и то, что я знаю, не должно стать общественным достоянием. Я в этом убежден. То, что связано с архивами, или вообще, всей этой историей деревни Илиц должно остаться легендой, потому что только так слабый разум может справиться с тем, чего не в силах принять и осознать. Я не тот, кто будет срывать для вас очередное яблоко с древа познания. Я буду остерегаться этого всеми доступными способами. А Кауфман затеял опасное дело, и я не могу ему помогать, даже будучи лабораторной крысой.
— Политика невмешательства, значит, — Рене кивнула, — это напоминает теории о первом Контакте.
Я фыркнул. Кауфман все равно расскажет историю так, как ему выгодно.
Конференция, тем временем, закончилась. Профессор выключил проектор.
Рене легко приподнялась с места, и я проводил ее взглядом. Интересно: способен ли я на чувства к обычной земной женщине? Если все же считать меня гуманоидом, а не человеком, смог бы я быть с такой, как Рене? Как все это выглядит: симпатия, отношения, брак, дети, одна жизнь на двоих? В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас. Я должен испытывать яркие, сильные эмоции, которые способны были бы поместить Рене в центр моего мироздания; или, на крайний случай, желание, чисто физически связывающее нас. Проблема лишь в том, что я не бывал ни ребенком, ни подростком. Ведь для того, чтобы от начала до конца выстроить всю эту цепочку: осознать, на что похожа причудливая связь человеческих взаимоотношений, нужно вырасти как человеческое существо. Как ни старался Кауфман, со мной этого не случилось; я вырос уродцем со странными чудесными способностями и воспоминаниями, больше всего похожими на чей-то живописный сон.
Пока я сидел и размышлял о Рене, она успела подойти к профессору, о чем-то с ним поговорить и вернуться, обозначив свое присутствие деликатным покашливанием.
— Профессор просил передать, что ждет нас в своем кабинете. Какое-то закрытое собрание для узкого круга.
И я потащился в кабинет к профессору, с тоской поглядывая на балюстраду. Лететь тут не очень высоко; падать — больно. Стоят ли всех этих неприятных ощущений несколько — как казалось — мгновений покоя и тишины? В прошлый раз я думал, что да. Сейчас я уже не был в этом так уверен, но я не знал, как найти новый выход из этой треклятой ловушки. Я невероятно сильно завидовал Валентайн, которая не видела мира, что лежал за пределами особняка. Мира для живых людей, а не уродцев, выставленных на потеху публике — поскольку именно таким станет наше будущее.
В кабинете был приятный полумрак; профессорские слуги расставили стулья полукругом возле письменного стола. На нем, рядом с ноутбуком и стопкой бумаг, стоял «Далмор» сорокалетней выдержки и несколько бокалов. Ну ни черта себе. Видимо, все же есть повод для праздника; и я видел усмешку на лице Джемесона, который расположился с краю и вращал в руках заполненный виски стакан. Интересно, он видит иронию, связанную с сортами благородных напитков и собственной фамилией? Сбоку от Джемесона сидел Первый; рядом с ним — Валентайн и Сойфер. Мы с Рене сели на оставшиеся места.
Кауфман был доволен; он облокотился о стол, прочистил горло и заявил:
— Победа, друзья. Вы, как и я, были заинтригованы словами господина Джемесона, не так ли? Способности нашего дорогого Первого наконец раскрыты. Слово вам, мой друг.
Джемесон напоминал мне маленькую хищную собаку. Он облизнулся, а затем сказал:
— Как я и подозревал, умения Первого — эмоционального характера. Он умеет контролировать эмоции и чувства других людей.
Валентайн хмыкнула; Джемесон достал из кармана пиджака планшет и начал показывать Сойферу какие-то графики. Кауфман, обращаясь непонятно к кому, так как и Рене, и Сойфер приникли к планшету Джемесона, а Валентайн угрюмо рассматривала потолок, вещал о том, что уже ознакомился с бумагами и впечатлен результатами. Контрольная группа. Погрешности. Невероятно. Чудо.
— И как, собственно, вся эта хрень работает? – вдруг громко спросила Валентайн. Оказывается, она-таки слушала профессора.
Первый, наконец, подал голос. Разговаривал он скрипуче, будто звуки протискивались из его горла ободранные, пораненные и еле живые: