— Мне достаточно выдохнуть в адрес человека, чтобы заставить его испытывать определенную эмоцию. Конечно, дело требует сосредоточенности.
— Когда профессор обнародует наш проект, правительство сможет использовать Первого для успокоения протестующих масс, — воодушевленно сказал Джемесон, — или наоборот, для пробуждения энтузиазма в целом научном институте или офисном центре. Секунда — и у вас толпа людей, преданно и страстно желающих работать. Эффект не длится очень долго, насколько мы пока можем судить, не более дня; но над способностями Первого можно и нужно работать, развивать их.
В кабинете стало тихо. Валентайн сидела, почесывая лоб; Рене изучала ботинки, Сойфер и Кауфман самозабвенно пили виски. Я чувствовал что-то странное; это была уже не тоска и даже не ненависть, а некий зуд, который порой заканчивался спонтанным проявлением моих особых способностей, например, ледяным дождем.
— Мне вот интересно, — сказал я и не очень-то узнал собственный голос, — Джемесон, а вам в голову не приходила такая мысль: «то, что я предлагаю сделать с Первым — это чудовищное преступление против свободы человека и нарушение прав»? Ну я так просто, абстрактно интересуюсь.
— «Абстрактно», — передразнил меня Джемесон. Он уже был пьян; его глаза неприятно блестели, — Кауфман разбаловал тебя. Вам тут всем годами втирали простейшую мысль: вы созданы служить. Вас спасли, пробудили, отмыли, воспитали, выходили. А вы вон какие моралисты стали. «Человеческие права»!
Кауфман цокнул стаканом о гладкую полированную поверхность стола. Красное дерево, очень красиво.
— Ну, мой дорогой Форт отчасти прав, — он выдал мне свой любимый взгляд строгого дедушки, — здесь есть определенная моральная дилемма. Но, дорогие Архивы, либо мы дадим использовать вас на наших условиях, либо вас заберут государственные исследовательские службы. А там вам уж не придется жить в особняках и… Все прочее.
Он по-стариковски махнул рукой. Удивительно незамутненный разум: полагать, будто подарил подопечным высшее благо, хотя на самом деле лишил их всякой свободы выбора. Кушайте, пожалуйста, только не обляпайтесь; будьте благодарны и надейтесь на что-нибудь эдакое, простое и надежное, как розга, но придающее существованию смысл. Трогательная, почти религиозная иллюзия.
Я ушел. Дальше слушать про Первого было не интересно; каблуки Рене зацокали вслед за мной по коридору.
— Всегда есть надежда, что у них ничего не выйдет, — ловя меня за рукав, говорила она.
— У Кауфмана куча друзей в правительстве, — я резко развернулся, — и тебе это известно лучше моего. Ты сама не видишь, насколько они отвратительны? Что тебя вообще тут держит, позволь спросить?
Ее прекрасные глаза наполнились слезами. О, сколько романтики могло бы быть между нами, если бы Рене не таскала мне судна прежде… Хотя, конечно, не в них дело.
— Кауфман сказал, что отпустит, когда сам посчитает нужным. Я же подписывала контракт…
— Здесь одна большая тюрьма для всех нас. Может быть, мне стоит просто убить Первого?
— Мне кажется, тебе стоит строже прислушиваться к своему нравственному закону, Айви, — Рене покачала головой. Она была права. Глупо будет гневаться на Кауфмана, который пускает в расход бедных добровольцев, если я сам начну строить кровавые планы.
Рене ушла в лабораторию, а я засел в библиотеке, прислушиваясь к тому, что происходило в особняке после совещания у Кауфмана. Голоса в кабинете становились все громче; наконец, из него все вышли, судя по топоту и хлопающим дверям. Кауфман, Джемесон и Сойфер отправились кутить в город. Первый и Валентайн разбрелись по своим конурам.
Я решил вернуться в кабинет Кауфмана и порыться в его бумагах. Так я делал не в первый раз; несколько авантюр заканчивались позорными поимками и нуднейшими лекциями. Но Кауфман не вернется раньше полуночи; а насколько я знал Кауфманово обыкновение делиться праздниками и победами со всей обслугой особняка, охрана тоже уже сидит у телевизора в компании алкоголя и Плейстейшн.
Я вошел в кабинет, захлопнул дверь и уселся в кресло профессора. «Далмор» оказался… наполовину пуст: о, какая дивная проверка на оптимизм. Я налил себе стаканчик и начал изучать бумаги. Тоска — в них не было ничего нового: финансовые отчеты, чрезвычайно трогательное письмо Сары, которое старик отчего-то распечатал. А вот и некрологи для семей погибших добровольцев. К каждой букве этих некрологов я воспылал ненавистью, от которой заледенели пальцы, но алкоголь хорошо сглаживал гнев. Он делал меня тупым и покладистым; именно за это его недолюбливал и я сам, и, как ни странно, Кауфман.
Внезапно дверь отворилась. Я судорожно заглотил огромное количество «Далмора» и замер, открыв рот и уставившись на вход. Пришел Первый.