И не стоит думать, будто бы я не убедился в этом всем эмпирически.
После работы в лаборатории я отправился в столовую. Второй завтрак уже закончился, но я по-быстрому доел все, что осталось: две тарелки грибного супа, жаркое из свинины, салат с помидорами и моцареллой и половину причудливо разукрашенного фруктового торта с желе. У Андреа, нашего повара, был странный вкус в отношении сладкого.
Как следует набив живот, я отправился по лестнице вверх, в свою каморку. За все время жизни здесь у меня скопилось совсем ничтожное количество личных вещей: полка над кроватью заполнилась дневниками и блокнотами, потешный пузатый шкаф на ножках – теплой одеждой и пледами. Книги Кауфман из библиотеки брать не разрешал; зато позволил ноутбук, подключенный к шустрому интернету.
Помню, как он всучил мне его, стоя у порога, и поглаживая медную римскую четверку на двери, заявил: «Вы, конечно, можете попробовать завести фейсбук и даже твиттер — и откровенно делиться наболевшим. Да только кто вам поверит? Затроллят, право слово». Я тогда не знал, о чем профессор толкует; но попробовав пользоваться социальными сетями, на некоторый короткий срок полностью разочаровался в человечестве. Люди были скучны и прогорклы, как вчерашняя овсянка. Я в унынии слонялся по зеленым, и пестрым, будто малахитовая шкатулка, залам особняка; Кауфман заметил мой тоскливый вид и всучил мне Сартра.
Однако же, сбежать я пробовал много позже, что Кауфмана искренне удивило.
— И что вы там увидите, дорогой Форт? Тех же глупых людей, которые вам опостылели вот в этом экране, — Кауфман махнул сухой ладонью в сторону ноутбука. Я сжался на кровати, подтянув коленки к ушам. – Города, улицы? Мы с вами немало путешествовали, покуда вы были… Свежи и новы.
— Вы изучали, насколько далеко я могу отойти от лаборатории.
— Какая разница!
— Я не понимаю, какой вам прок от меня, — пробурчал я. – Прошло уже немало лет!
— Информация, дорогой Форт! Ваша память! Нас с вами ждет множество удивительных открытий.
Кауфман полагал, что мой мозг подобен влажной тряпке, из которой можно выжимать воспоминания по капле вновь и вновь. Он пытал меня каждый день; после семи вечера я тащился в конференц-зал, где стоял, будто примерный ученик, у белой доски и рассказывал все, что помню.
Странные улицы. Странные дома. Странные растения. Странных людей. Практически все, что помнил со своего первого рождения.
Да, моего первого рождения – там, в золотом мареве, среди инородного и теперь такого чужого; второе – здесь.
Итак, говорят, что есть люди, которые прекрасно помнят момент своего рождения. Точку невозвращения, когда новая реальность поглощает полностью; когда мир вокруг расширяется до бесконечности, когда мягкая пелена жидкости сменяется обжигающим воздухом. Некрасивый, неэстетичный момент. Момент наивысшей слабости, когда ты еще ни личность, ни толком человек – комок плоти без имени.
Незачем помнить такое, так что, вероятно, мне все же повезло. Каким было второе рождение? Впечатляющим. Достойным поэмы.
Белые стерильные боксы, узкие коридоры со слепящим светом, десятки участливых и равнодушных глаз. Я помнил и безымянную тощую лаборантку, таскавшую детское питание и судно: кажется, она уволилась из лаборатории, получив немаленькую сумму за то, что держала свой рот на замке.
Разумеется, я помнил и профессора Кауфмана, который разговаривал со мной, как с ребенком, хотя семьдесят прожитых профессором лет казались мне просто узором на песке. Кауфман важничал, как индюк; хвалился регалиями, хотя я и не понимал, что старик пытается до меня донести.
Это выглядело смешно: Кауфман в самый первый день пришел в мой бокс – один, безо всяких медбратов, без шприцев и ноутбука, и стал играть в доброго папашу. Тогда это казалось естественным – он был способен на искренние чувства. Это уже потом, пройдя через всю полосу препятствий Кауфманова воспитания, я осознал, насколько быстро люди надоедают профессору. Даже я.