Леа молчала; она откинулась на стуле назад и закусила губу. Она смотрела вниз, на свои собственные руки, сцепленные на коленях.
— И одной из способностей было лишение людей эмоций, — тихо сказала она.
— Типа того, — я откусил от оставшегося бутерброда, — в тот день мы это только узнали. Все заснули и я решил сбежать. Не то чтобы у старика жилось плохо — просто… Я же человек, в конце концов. Хотелось пожить по-настоящему. У него я был куклой для экспериментов. Безо всяких прав.
Леа молчала. Кажется, она опять начала плакать. Когда она постоянно злилась, было проще, право слово!
— Ты мне веришь?
— Я тебе верю, — ответила она тихо. – Я… я только хочу знать, что с ними случилось. С людьми.
— Я полагаю, дело в мозжечковой миндалине. Моему «коллеге» удалось воздействовать на нее. Это пока что единственное научное объяснение, которое я могу придумать, — ответил я.
Леа какое-то время молчала. Потом она вскочила, пнула стол, схватила кофейную чашку и швырнула ее на пол, совсем как я, когда был у нее дома. Сколько же у нас общего — вероятно, это судьба!
— И что? – яростно заорала она, и я инстинктивно отодвинулся со стулом назад. – Где твой план-то?
— Какой план?..
— План все починить! – Заорала Леа, и вслед за чашкой на пол полетела тарелка. – Зачем ты меня позвал сюда?
— Чтоб рассказать правду, — я встал и убрал со стола бутылку виски и булочки.
— Прекрасно, — Леа тяжело дышала от ярости, — да мне, по большому счету, плевать, из какого там подвала тебя выкопали. Вся моя жизнь полетела к черту. У нас в офисе девушка упала с лестницы и сломала ребра, и всем плевать. И ей самой тоже – она даже не заплакала. Ты хоть представляешь себе, как тяжело это видеть?
— Конечно.
— Вы просто уроды, — Леа опять начала плакать, — я бы сдала тебя полиции, если бы не было риска загреметь в психушку за правду. Наслаждаешься деньгами и жизнью в чертовой «Идее»? Ты просто больной.
— А что ты предлагаешь мне сделать? Вернуться к профессору, найти моего «коллегу», который это все устроил, и каким-то образом заставить его все починить?
— Да!
Я собирался ответить что-то возмущенное, но замер с раскрытым ртом. Я и сам придумывал какой-то похожий план… Загвоздка только была в том, что Первый сам не знал, как сделал излучение таким мощным. И если его ошибка до сих пор не исправлена, значит, они не знают, как ее исправить. Разве что Кауфману она не выгодна…
И если выгодна, то чем?..
— Я вижу по твоему дебильному лицу, что ты думаешь, — фыркнула Леа, — твоя лаборатория тебя найдет. Если тот мужик меня отследил, то тебе недолго бегать на свободе.
— Ошибаешься. Я могу исчезнуть отсюда без следа, — возразил я. – И я буду делать исключительно то, что захочу.
— Или я сдам тебя, — Леа смотрела на меня с яростью. – Если за мной следил этот тип, то будут следить и другие. Поселюсь у родителей и просто подожду, пока кого-то из них заявится.
— И что потом? Дашь им мой номер телефона? – кисло спросил я. – Я могу мгновенно оборвать любые контакты с тобой. А ты, если будешь нарываться, можешь закончить в подвале какой-нибудь лабы со вскрытым черепом.
— Ну и тварь же ты, — Леа попятилась назад, и я понял, что перегнул палку. – Вместо того, чтобы исправить ошибку и покарать этого твоего «профессора кислых щей», ты расслабляешься и тратишь наворованные деньги!
А ее вариант — ну если не исправление ошибки, то кровавая месть. Впрочем, я Леа не осуждал: я сам беспрестанно находился в процессе мщения, с удовольствием, и я бы даже сказал, прихотливо тратя Кауфмановы денежки.
Любил ли Кауфман меня? Или свою дочь Сару? Или хоть кого-нибудь? Искренне в этом сомневаюсь. А вот деньги — да. И еще славу.
Мне вдруг вспомнилась Рене. Как она там? Наверное, монотонно отмывает комнату для испытаний от крови. Красные пятна отражаются в ее стеклянных глазах. Сколько человек они там уже угробили? Теперь препятствий для нарушения «морального закона» еще меньше. Нет боли, нет сожалений. Нет эмпатии, нет страданий. Только мы, Архивы, остались прежними. И Первый не исправляет ошибку.
Почему?..
— Я сваливаю отсюда, — сказала Леа.
— Подожди. Слушай, извини, — пробормотал я, — нам действительно нужен план. И ты в опасности, как бы стереотипно это ни звучало. Ты можешь остаться здесь. Завтра переберемся в другое место. Я хочу понять, почему на тебя не подействовало излучение. Это важно.