В нашу первую встречу Кауфман принес мне апельсины. И даже сам почистил, потому как руки тогда еще плохо слушались: бесполезные, вялые, синие культяпки.
О, те дни были полны боли и разочарования. Внезапное осознание себя в физическом, в нормальном человеческом теле было сравнимо с выныриванием на поверхность из-под толщи воды. Тело стало тяжелым и неуклюжим, но окружающий мир с каждым днем проявлялся все ярче. Мысли текли иначе, внутренним монологом – и пестрыми картинками, которые мелькали страницами комиксов. Память превратилась в библиотеку с миллиард томов где-то в глубине мозга, ставшего масштабным, гулким, будто колодец. Все смешалось и разделилось; это было странно и удивительно и произошло не сразу – около двух месяцев я просто приходил в себя и оживал. Мерз, с трудом согревался, насыщал свой организм, дышал и спал. Это даже было интересно.
И – как будто в самый первый раз.
Я пошел в ванную, разулся и тщательно вымыл кроссовки под мощной струей воды. Затем вымыл ванную от следов крови. Обулся, отправился в столовую, не спеша пообедал, ловя на себе обалдевшие взгляды лаборантов. Теперь, ко всему прочему, в их внутреннем вокабулярии к определениям «Форта» («гуманоид, мужчина, физическое состояние организма на уровне от двадцати до тридцати пяти лет») добавится «убийца». Я так и не решил, признавать ли вину и подвергнуться жесточайшей моральной порке – возможно, мне для этого пригодится Достоевский и стакан Лагавулина, или же забить на происшествие болт и посвятить вечер Netflix.
Я отнес стопку тарелок в раковину и уже намеревался идти в спортзал, чтобы как следует побегать перед издевательствами в конференц-зале, как меня остановил Хендерсон. Он был техническим консультантом Кауфмана, системным администратором всей лаборатории, а также первым, с кем я наладил более или менее человеческие отношения. Типичный ботаник в толстенных очках; рыжий и тощий, он обладал недюжинным запасом оптимизма и позитива. Иногда это даже не раздражало. Может быть, именно поэтому мне было легко с ним общаться.
— Даже не думай брать в голову, Форт, — отчеканил он, — парень сам виноват. И система охраны. Я уже поговорил с Коллинзом…
— Ясно, — ответил я, — а меня что, могут в тюрьму посадить?
Хендерсон похлопал глазами: стекла очков блеснули.
— Да какой там.
— Правильно, потому что у меня даже паспорта нет, — я поплелся мимо Хендерсона в коридор, к роскошным фикусам и портрету Кауфмановой прабабки. – Я могу вас тут всех съесть заживо на завтрак, и мне ничего за это не будет.
Хендерсон не ответил. Он, конечно, потом отправит меня на дополнительные тесты – померить уровень агрессии, к примеру, и удостоверится, что я не претендую на обгладывание его худой, будто жердь, тушки.
Настроение идти в спортзал у меня прошло. Честно говоря, я не мог найти рациональной причины, почему вообще хожу туда: меня никто не заставлял, а спорт сам по себе не приносил никакого удовольствия. С полчаса пошатавшись по коридорам, я наконец пришел в конференц-зал и занял свое место за партой.
Сегодня профессор был в ударе.
— Разумеется, в глубине души вы благодарны, что эти пещерные дикари отдали вас в наши руки, — вещал Кауфман, расхаживая по конференц-залу, — ваше существование в виде архива вряд ли можно было назвать человеческим.
— Оно не было человеческим, капитан Очевидность.
— Простите?
Я закатил глаза, но никто этого, разумеется, не увидел.
Я предпочитал забиваться в самый дальний угол и вчитываться в разбросанные по столу книжки, оставляя речи Кауфмана звучать фоном. В этой комнате я особенно зверски мерз в своих, как я их называл, арестантских шмотках – спортивных штанах и двух непомерных толстовках с капюшонами, которые я предпочитал не снимать, потому как глаза дико болели от мерзкого синеватого света. Кауфман обещал, что это пройдет, но я не замечал хоть каких-либо серьезных улучшений. То же самое — и с кожей: слишком нежная и белая, как кисель, она тоже постоянно зудела и была раздражена. Я регулярно ходил с ног до головы в присыпке, будто огромный младенец.
— Прошу, сюда, — сказал Кауфман.
Я лениво выбрался из-за стола и подошел к доске со схемами, у которой и стоял профессор. Помимо них, в конференц-зале еще были двое унылых медиков в белых халатах – кажется, Хобс и Томпсон. Компанию им составлял и презренный Лигети.
Кауфман строго воззрился на меня снизу вверх. Год назад мы были еще одного роста, но все эти странные процессы, которые проистекали с моим организмом, изменили разницу очень быстро.