Леа ткнула пальцем в телефон и потрясла им. И сказала:
— Нажать на две кнопки – и можно связаться с кем-то. С внешним миром. Я жива и здорова; семья, близкие, друзья, весь крохотный и такой большой мир – все они тоже живы и здоровы… Но между нами пропасть. Рана, и ее не заклеить пластырем, не зашить.
Я прищурился, тщетно пытаясь не выдать потока эмоций, который из меня рвался. Она серьезно?
— И что все это должно значить? Я в курсе про вот это всё, про рану, про пластырь.
— Настраиваю себя, — пробурчала она, — а то страшно, честно говоря.
— Ну давай тогда еще раз прогоним план.
План состоял вот в чем. Для Леа я сделал удостоверение журналистки; она могла спокойно проникнуть в здание и получить целый ворох впечатлений и приключений, о которых ей так мечталось. Ее основная задача — выманить Первого на улицу, где его бы поджидал я. Еще я показал ей фотографии всех действующих лиц, чтобы она могла ориентироваться в персонажах. У мерзейшего Лигети оказался такой же мерзейший «Фейсбук», где старательно были скоплены фотографии со всех Кауфмановских тусовок.
Леа, кажется, успокоилась. Если что-то пойдет не так, я всегда смогу ворваться и покидаться льдом, потому что грубая сила решает любую дипломатическую проблему.
Мы зарядили мобильники, Леа переоделась в приличную одежду и нацепила ленту с бейджем. Я вызвал такси, и мы помчались на феерическую тусовку Кауфмана.
Сойфер жил в самой старой части города, неподалеку от маленькой площади с ратушей и собором. Старый особнячок, потянуть аренду которого смогут немногие: синие стены и белоснежные колонны являли собой прекрасный образец неоклассицизма. Перед широкой лестницей, ведущей внутрь, находился шикарный фонтан, чуть облупившийся, но все еще производящий впечатление.
Пафосно. Все, как любит Кауфман.
Огромные двери были широко распахнуты, и я, находясь в укрытии у небольшой парковки, все прекрасно видел из своего бинокля. Главное, чтобы меня не заметила охрана; прохожим же, кажется, плевать. Леа неловко топталась рядом, видимо, собираясь с силами.
Из небольшого холла, заставленного горшками с цветами, можно было пройти в ярко освещенный зал, такой громадный, что в нем, кажется, поместился бы самолет. Зал был залит светом; виднелись заставленные едой и бокалами столики.
Зал и площадка перед особняком были полны людей; они бродили от столиков к огромным диванам, стоявшим у окна и обратно; подзывали официантов, разбивались на группки и танцевали парами; разговаривали и пили, но самое главное – они все улыбались. Нельзя было увидеть спокойной или задумчивой физиономии. Улыбались все, словно позитивные эмоции прописаны в дресс-коде. Ощущение счастья, наверное, должно быть разлито в ароматном воздухе.
Во всем этом зрелище я чуял что-то фантасмагорическое, не хватало только говорящих павлинов или фонтана с человеческой кровью. Впрочем, нечто от анатомического театра на празднике все-таки было: в дальнем конце зала виднелся закрепленный в золотой затейливой раме огромный стенд с какими-то схемами и томограммами – видимо, научные достижения Кауфмана.
Леа, судя по ее напряженному лицу, чувствовала невероятную неловкость. И я ее очень хорошо понимал. Ей предстояло нырнуть во все это великолепие и вести себя дружелюбно и по-светски, и я искренне сомневался, что она справится с этой задачей.
— Надеюсь, это вон там фотка моего мозга, — пробормотал я.
— Где-е? – Леа прищурилась. – Я вижу только серые пятна.
Я молча сунул ей бинокль, высматривая знакомые фигуры в толпе. Джемесон не показывался: я беспокоился лишь о нем. Он знал, как Леа выглядит и вполне мог испортить нам все прикрытие.
Леа сама нарушила молчание:
— Мне не пора идти?
— Да, давай. Делай вид, что постоянно кого-то высматриваешь.
— Да, я запомнила. Буду есть еду, слушать умные разговоры. Не напиваться. Мысленно составлять список недочетов, невкусных бутербродов и безвкусных нарядов, чтобы было, что обсудить по возвращении домой.
Леа перешла в новую фазу себя: Леа Сосредоточенная. Она надела туфли на каблуках и выглядела какой-то особенно взрослой и злой.
Я прислонился к ограде и уставился в телефон, стараясь не привлекать внимания, пока Леа топала по дорожке к охраннику. Когда она начала показывать документы, я поглубже надвинул капюшон куртки и стал следить за ней.
Охранник дал добро, покивал.
Леа пошла дальше по дорожке к крыльцу; на нее обращали внимание: откровенно рассматривали и разглядывали с тем же оттенком интереса, с каким обычно смотрят вечерние новости по телевизору. Или выбирают отбивную в мясном отделе супермаркета. Может быть, кто-то пытался понять, видел ли раньше эту журналистку.