— Это чертеж из той старой книги, которую мне передали в краеведческом музее. Кажется, похоже на ритуальное письмо из ваших воспоминаний?
Я взглянул на таблицу. Ничего общего. Кауфман – ленивый фантазер. Но я, разумеется, ответил:
— Да. Вон та закорючка над крючком – в точности такую я видел… Там. В Светлом городе.
Кауфман что-то пометил в ноутбуке.
— Простите, профессор, — Лигети пощелкал своей противной, как он сам, ручкой по крышке своего омерзительного, как он сам, ноутбука. – В краеведческом музее вам дали книгу безо всяких проволочек?
— А вы все ищете теорию заговора, любезный? – Кауфман смерил Лигети холодным взглядом. – Да там весь город готов облизывать меня с ног до головы, если б я того пожелал. Я вбухал горы евро в экспедицию. А уж сама деревня…
Я не удержался и фыркнул. Лигети с самого начала считал, что вся эта история с племенем, которое хранит целую россыпь загадочных «сувениров с края света» — чуть ли не телевизионный розыгрыш. Все искал в саркофагах скрытую камеру, болезный.
— Что вы смеетесь, Форт? Я вот рад, что картинка собирается в целую, — Кауфман погладил бороду и плюхнулся в кресло. – Деревня. Племя. Хранители знаний. Вам самим-то не радостно, что вы служите науке?
— Конечно, радостно, — я скрестил руки на груди. – Ведь вы могли сдать меня в цирк.
— И хорошо, что у вас не осталось никакого негатива по отношению к племени, – Кауфман смерил меня уничтожающим взглядом. Я вздохнул и присел на краешек стола:
— Ну, они же меня не продали. Я не понимаю, с чего им относиться с пиететом к мозгам в банке.
— Ну, это не выглядело как мозг…
— Знаю я, как это выглядело, — сказал я, — вы приехали туда, стащили коконы, и прекрасно знаете, что, если что-то пойдет не так, то моментально сможете вернуть и меня, и другие образцы либо в состояние коконов, либо вообще уничтожить. Почему я вообще должен испытывать негатив?
В конференц-зале повисла тяжелая тишина.
— Вы правы, — кивнул Кауфман, — но вам прекрасно известно, что я так не поступлю. Ведь вы – вы, Форт, ни Валентайн, ни другие – мне как сын.
— Какая прелесть, — ответил я. Я слышал эту пластинку раз в тысячный, – я не мог просто умереть. Не мог просто валяться в коричневом рулоне. Нет, теперь я сижу здесь и служу на благо науки. Большинство ее ликов крайне уродливы, не правда ли? Гораздо более уродливы, чем обычная смерть.
— Вы абсолютно правы, — Кауфман начал что-то печатать в ноутбуке. Как же я его презирал.
Я вышел за дверь – меня никто не держал: все прекрасно знали, насколько традиционны для меня и Кауфмана были подобные диалоги.
Кауфман полагал, что может меня увещевать. Что я вдруг заражусь его энтузиазмом, и настанет день, когда меня – и других обитателей коконов, или, как их называл Кауфман, Архивов – можно будет показать широкой общественности. Наши фотографии заполонят фейсбуки и тамблеры; ВВС снимет документальный фильм, а Валентайн выступит у Опры. Все плачут; Кауфман – гений нового века; Илиц, деревня, в которой живет племя, хранившее наши коконы и разные странные штуки, вроде свитков или каменных табличек – отныне туристический рай.
Мне было плевать. Дело в том, что все эти воспоминания, которыми я делился с Кауфманом – как делились ими и остальные архивы – не объясняли абсолютно ничего. И они были очень смутными. Мы помнили Светлый город, схватки, людей, дома, правителей, огромную войну; в результате нее большая часть горожан погибла, а нас для чего-то запихнули в коконы, которые затем оказались у жителей деревни Илиц, а затем были экспроприированы добрым Кауфманом. И толку в этом не было никакого, потому что Светлый город, как полагал Кауфман, находился вовсе не на Земле.
Первые годы Кауфман носился по особняку, пышущий счастьем от осознания: первый контакт! Пришельцы! Они — гуманоиды! Только вот доказательств этому никаких не было. Биологически и я, и другие обитатели коконов, мало чем отличались от Кауфмана, или, прости господи, богомерзкого Лигети. Генетический тест показал безжалостное: мы — земляне.
Кауфман был разочарован и пил.
Что творилось дальше — новые консультанты, новые хорошо позолоченные языки. В деньгах Кауфман просто купался: он вложил все семейные сбережения в нас, «проект Архив», и мы были бестолковы, убыточны, странны – со своими загадочными болезнями, чудными телами и по-идиотски работавшими сверхспособностями, одна идиотичнее другой.
Я думал было зайти к Архиву Валентайн; но дверь ее каморки оказалась заперта. Мы друг друга терпеть не могли, но иногда мне нравилось третировать ее дурацкими вопросами, наблюдать за тем, как она злится, и ее тонкие ноздри раздуваются. Валентайн, в отличие от меня, не тошнило от взглядов в зеркало, и по особняку она разгуливала в откровенном ярко-красном купальнике, который совершенно не оставлял простора для воображения. Другой Архив, Виола, проводила неделю в горном санатории, но наше с ней общение никогда не складывалось. Был еще Архив, презираемый Кауфманом, но обожаемый его лучшим дружком Джемесоном: жуткая, вызывающая у меня колики тварь, уже месяц куковавшая где-то под Дрезденом. И слава богу. Об остальных я ничего не знал.