Я помнил, конечно, правда, смутно. Перед тем, как меня запихнули в кокон, или в лист, я жил себе; мы все где-то существовали, и многострадальный Первый тоже. Там была она, какая-то старая, легендарная жизнь, от обрывочных воспоминаний о которой нет никакого толку.
Я спросил:
— Тебе его жаль? Худа?
— Не хочу о нем думать. Не хочу рассуждать… Но мы теперь знаем, что Судный день… — Леа оборвала себя на полуслове.
— Спасибо, что вырубила его. Он бы меня прикончил.
Я увидел, что она покраснела, и не стал ничего добавлять.
***
Леа устало гоняла последний кусочек клубники по блюдцу.
Мы сидели в кафе и слушали Сару Кауфман. Кафе это мне нравилось – превосходный пунш, лампочки с крылышками на потолке и репродукции Ван Гога на стенах, – но присутствие Сары портило все. Она бесила меня — я чувствовал задницей недосказанность; она бесила Леа — ее самоуверенность и резкий смех вызывали у Леа омерзение.
— Я очень сожалею, что так получилось с Худом, – Сара прокашлялась и продолжила, — наши люди уже побывали… там. Они забрали тело Петера. Обстоятельства его смерти останутся неизвестными. Сами понимаете, насколько выросла в мире преступность и процент людей с психическими заболеваниями.
— Спасибо, — сказал я. В теории на меня можно было повесить его убийство.
— «Спасибо»?! – Леа возмущенно ударила чашкой о блюдце. Я изумленно посмотрел на нее. – За что спасибо-то? Он нас чуть не прикончил. Вы собираетесь изучать его мозги?
— Возможно, — снисходительно ответила Сара, — это уже не ваше дело. Мы продолжаем экспертизу. Не высовывайтесь. Если эти сведения дойдут до правительства, за «нормальными» начнется охота. Ясно, Леа?
Она недовольно кивнула.
Я рассматривал лицо Сары. Я видел, что она врет.
— Ты же знала, что Худ — маньяк, — вздохнул я. — Но предупреждать не стала. И сама не поехала на встречу. Почему?
— Я знала, что ты с ним справишься, — холодно ответила она, — и я не собираюсь отвечать на твои вопросы.
На этом она встала и ушла.
Ну, нормальная себе отмороженная логика.
— Зря я с ней связался, — я стал доедать сэндвич. Леа смотрела на меня с укоризной. Она прекрасно понимала, что я переспал с Сарой, и теперь наверняка считает меня полной мразью; а еще — нелепой марионеткой Сары. А потом я убил на ее глазах человека. И все же она мне симпатизирует, потому что больше некому.
Мы как Робинзон и Пятница на острове; нет смысла держаться вместе, но находиться порознь попросту глупо. И мы окружены, лишенные возможности выбраться, стальным серым морем, полным сумасшествия и абсурда.
Как же все ужасно. Внезапно Леа спросила:
— Вот я все время понять не могу – каким образом в тебя помещается столько еды? – она в ужасе показала на стол рукой. Круглый деревянный столик был заставлен посудой; посередине огромное блюдо с остатками салата грозно распихивало боками тарелки поменьше. Чашки и приборы оказались опасно близко к краю и вот-вот могли очутиться на полу.
— Ну, я не знаю, — протянул я, — наверное, я ем столько же, сколько привык есть в стародавние времена. Может, я был титаном. Знаешь такие мифы?
— Наверное, ты не мог пройти в дверь. Вот поэтому-то ваша цивилизация и вымерла.
— Нет, от этого вымерли динозавры, — сказал я и доел последнюю клубничину с ее тарелки.
У всех свой «Судный день».
9
Я уже говорил о том, что зря связался с Сарой. Во всем нашем общении — в смысле, за всю эту мою новую жизнь — только один эпизод можно было назвать удовлетворительным. Где-то с девяти до двенадцати часов вечера в тот день, когда я зашел к ней в гости. Это было, скажем так, мило. Но я не мог не помнить о том, что Сара оставалась Кауфмановой дочкой: лживой и расчётливой, и сейчас она предает батюшку вовсе не из гуманистических побуждений.
Но вот из каких именно — я понять не мог. Я сидел на подоконнике с пачкой печенья «Орео» и всматривался в темноту. Черный прямоугольник ночи за окном обрамляли роскошные вышитые портьеры. Они напоминали особняк-лабораторию, и я осознал, что просто пытаюсь отыграться перед Кауфманом с этим своим жилищем. То, что я его обокрал, грело мне душу; правда, ее существование я всегда полагал сомнительным. Очень неприятно чувствовать, что ты разделен на такое большое количество частей: тело; сознание; и не стоит забывать теоретические составляющие его — эго, суперэго и прочие. Еще и душа — это уже ни в какие ворота не лезет.
Сара вновь объявилась где-то через неделю после нашего визита к маньяку и назначила встречу. Леа выказала к событию невиданный энтузиазм. Она продолжала работать в книжном магазине, и если первые дни после поездки она действительно казалась будто оглушенной мешком, то позже вернулась в свое обычное пафосное состояние. В ней словно пророс невидимый стержень; а еще она стала меня побаиваться. Я хотел было извиниться перед ней — или что следует сделать, когда жестоко убиваешь маньяка на глазах приятельницы?.. Стоило и спросить, как она научилась так мастерски оглушать людей предметами, но случай для подобных вопросов подобрать было еще сложнее, чем найти момент для извинений.