Я замолчал, и Леа не нашлась, что ответить. Теперь я помнил все эти события четко, но принимал ли я, и верил ли, что они действительно случились со мной?..
— Как ты понимаешь, ей просто хотелось, чтобы я жил. Она не принимала Архивы как новую форму жизни; я проклял ее и в ту же секунду простил. Я обнаружил, что пещера пуста. В ней был только жрец. Я вышел наружу и увидел, что пустырь перед пещерой за ночь стал полем боя – пока я был без сознания, случилась чудовищная бойня. Я нашел как и тела сотни диких, так и всей моей семьи. Они погибли с честью, защищая пещеру и меня. Я даже не мог контролировать этот процесс – как только я увидел их мертвыми, мой организм превратил вакцину в моей крови в яд. Я умер, а мое тело жрец положил в архив. Для того, чтобы когда-нибудь возродить.
— Здесь… полагается сказать «мне очень жаль», — тихо пробормотала Леа. – Все это звучит как легенда.
— Это и есть легенда, — усмехнулся я, — ты знаешь, что такое «абсолютное эпическое время»?
— Это когда давным-давно.
Я встал и немного походил по кухне. Сколько же тут ящиков и шкафов, забитых ни пойми чем.
Точно так же теперь изнутри выглядит моя голова. Я потерял себя. Полностью.
Меня слегка подташнивало. Я помнил эту пещеру, светильники которой коптили высокий свод неровными пятнами. Помнил обиженное лицо матери. Она казалась такой бледной, будто ее лицо — просто смятый бумажный лист. Я должен был защищать ее — и отца, и мы все связаны бесконечно прочной ответственностью друг за друга. Вот что такое семья. В ней был хоть какой-то смысл, который я все еще, спустя бесконечное время, мог осознать для себя; в войне же смысла не было.
И я хорошо помнил кровь и ее запах. Но разве цивилизация, пролившая столько крови, заслуживает того, чтобы о ней помнили?
Сейчас мне казалось, что нет.
Что все было зря.
— Значит, — подала голос Леа, — ты и другие Архивы — были последними выжившими вашей цивилизации?
Я пожал плечами:
— Не уверен. Наш мир был сложным, многогранным, как друза кварца. Таким же сверкающим. И обреченным. Мы были последними — воины и наши семьи, а еще тот самый жрец…
Я помнил многое.
Понять бы только, к чему мне теперь эти воспоминания.
***
Каждый камень, каждая капля воды и каждая искра пламени светилась серебром. Светлый город был незабываем — улицы и дома, окутанные сиянием, словно парящие в воздухе шпили дворцов и Птицы, реющие высоко под облаками.
Светлый город нарекли столицей мира – совсем маленького мира такой большой и зеленой планеты. Все пути и дороги вели к этому городу.
Зимы его были темными, потому что Солнце чуть приподнималось над горами и вскоре лениво пряталось за горизонтом. Зато летние дни — долгими, сменяющимися прозрачными, мерцающими серебряным светом ночами. За этот неповторимый свет город и получил свое название.
Он мог бы простоять вечность, если бы судьба не решила иначе. Как всему живому отмерен свой срок, так и пришло время кровопролитной, самой первой Войны. Она превратила высокие, тонкие, как спицы, башни в песок, развеяла по ветру мосты, сожгла в прах перья Птиц и обратила в бегство тех, кто жил в Светлом городе – в бегство из самого времени, из памяти, из истории.
Его звали Ур. Он точно не помнил, сколько именно ему лет: когда позади оказывается больше ста весен, о возрасте не думаешь. Ур подружился со Старейшиной давным-давно. Ур и тогда занимался наукой – он изучал, как устроен мир, рассматривал его, словно через хитрую систему стекол и призм, пользуясь своим интеллектом и возможностями, которые предоставлял для мыслящих натур Светлый город.
Город на пересечении тысячи дорог… Совершенный город.
Ур любил то, что приближалось к совершенству. Да, оно недостижимо по сути своей, но ведь можно оказаться от него на расстоянии шага, вздоха, прикосновения.