Мне было чертовски скучно.
Порой мне было скучно настолько, что я с удовольствием размозжил бы себе череп о балюстраду. Тонкость ситуации заключалась в том, что в этом случае Кауфман собрал бы разрозненные куски мяса, некогда бывшего мной, и со вздохом запихнул их в коричневую дрянь, похожую на колбасную кишку. И – долго ли, коротко ли – через месяцок-иной из кишки можно будет снова достать меня, целого, невредимого, надолго не желающего предпринять попытку самоубийства.
Так оно все примерно и будет; я уже пробовал.
2
«Часть меня вечно сидит на берегу. Часть меня бесконечно вглядывается в серый горизонт. Часть меня ждет».
Я подумал было закрыть файл, но пересилил себя и заставил читать дальше.
«Сухой песок жадно впитал воду, которую женщина вылила из прихотливо украшенной глиняной чаши. Она размахнулась и бросила чашу в море; раздался глухой всплеск. На мгновение встревоженный размеренный ритм волн прервал свою песню.
Женщина легла на песок, положив согнутую руку под голову. Возвращаться было поздно; лучше всего и впрямь заночевать здесь. Солнце давно скрылось за горой, но до настоящего заката было еще далеко. Почему-то говорят, что нельзя ложиться спать до того, как сядет солнце.
Сон пришел быстро, затянул в себя, затопил с головой. Ей снились темные улицы разрушенного города; дома, вновь превратившиеся в то, чем когда-то были, – неотесанные груды камней. Скалы-обломки поднимались к огромной серебристой луне, казавшейся плоской и тонкой, вырезанной из бумаги. Но нет, это была не бумага, а кости. Диск из человеческих костей, медленно поворачивающийся в беззвездном небе…
Город был знакомым. Тем самым, бывшим когда-то золотым и величественным, залитым солнечным светом.
Время не сохранит ни имен, ни названий, ни героев, ни простых смертных. Оно убегает песком сквозь пальцы, невидимо, как полуденная тень».
«Путники спускаются с гор. Их посохи ломаются; их песни смолкли. И смерть станет не похожей на смерть, и способность помнить превращается в единственное достоинство. Каждый вздох вплетется в ветер, который затихнет еще до того, как сменятся звезды. Каждая кость истлеет еще до того, как превратится в камень. Север станет югом, и восток – западом; наша земля летит сквозь бесконечность, стирая следы».
Я бегло просмотрел все три отрывка. Кауфман обожал, когда мы переводили отрывки из хранилища Илица литературно; и обожал вдвойне, когда к переводам привлекали меня. Я сносно помнил «тот» алфавит, но звучание слов выветрилось из моей головы начисто. А еще — я абсолютно не понимал, на кой черт оно нужно. Ну да, путники спускаются с гор; какая-то женщина сидит на берегу и смотрит сон про разрушения, о потом пафосно размышляет о времени и природе бытия. Кто-то жил, кто-то умер. Человек — жалкая букашка перед лицом вечности. Шокирующие новости.
Я закрыл файл и убрал ноги со стола. Вообще-то, я любил библиотеку, несмотря на то, что концентрация бронзы и шедевров барокко здесь превышала все разумные пределы. Кауфман — или кто там был декоратором этой комнаты — будто не осознавал, что от чтения лучше не отвлекаться картинами с пышными младенцами, вычурной лепниной или канделябрами, вытирание пыли с которых превращается для клининговой команды в эпический квест.
— Ты закончил? – Рене приподнялась с места, будто хотела проводить меня. Ее стол располагался напротив, и лампа нещадно светила прямо в экран ее ноутбука.
— Да.
— Профессор будет доволен?
— Уровнем патетики — да, информативностью — сомнительно, — я сохранил файл на облако и кивнул Рене, прощаясь.
Телефон приглушенно пискнул, я вытащил его из кармана. На экране появилось сообщение от Кауфмана: «Зайди к Вэл».
Я спустился по лестнице и постучался в дверь с бронзовой цифрой «пять». Чуть нажал на отполированную ручку — дверь оказалась не заперта.
Не знаю зачем, но комнату Вэл сделали предельно брутальной. Моя была обставлена в духе уютной подростковой мансарды (насколько я мог судить по фильмам). В случае Вэл, Профессор оторвался, транслируя, наверное, любимые образы из классической научной фантастики: комната была белой. Белый пол, белая мебель; ванная и туалет отделены от общего пространства трогательной белой клеенкой. Часть стен отделана кафелем, часть – странного вида панелями, так и намекающими, что за ними есть нечто интересное, к примеру, интерфейс мозгопромывающей машины или пульт управления нервными узлами. Это была комната не для человека, а для подопытного кролика.