— Итак, вы выступаете завтра утром? – от взгляда Шестирукого скрыться было некуда. Старик занимал собой полземлянки. Вэл вцепилась в грубо сколоченный стол:
— Скорее, сегодня ночью.
Шестирукий ухмыльнулся.
— Это наш последний рубеж. Нас сгоняют сюда; ты же знаешь, что вниз по течению уже все попрятались в пещеры.
— А там, откуда прибыла я, уже все мертвы, — сказала Вэл.
Она вышла подышать свежим воздухом. Снег кружился в легком ветерке; малиновый закат дрожал в дымке. Кто-то жег костер у складов. Против кого они воюют, против собственного будущего? Друг против друга? Против кого?
Старейшина, ее отец, давно уже мертв. А она сама, та девочка, которая жила в его Доме – разве она еще жива?
Проехал мимо патрульный отряд. Старые традиции: крепкие лошади, полинявший, но все еще помпезный флаг столицы. Во главе отряда – человек с непроницаемым лицом, даже не удостоивший ее кивка, когда Старшая привела подкрепление вчера утром. Она этого человека знала: он был из элиты, из старинной Городской семьи.
Убийца, и один из лучших.
Может быть, когда все случится, она не захочет становиться Архивом. Старейшина много лет назад твердил, как это почетно, как это здорово; что это, фактически, бессмертие, что она сможет проснуться через тысячи лет – или спать вечно, видя сны о том, что происходит вокруг. Вэл уже видела ту пещеру, прекрасные хрустальные комнаты и изящные, похожие на музыкальные инструменты Листья.
«Старшая, ты должна. Это твой долг, твой последний долг. Все скоро разрушится, и разрушится быстро. Ты выбрала свой путь – яркий и полный сражений, и ты должна понимать, к чему все может прийти. Сейчас мы сгораем, как мотыльки, сыпемся, как осенние листья. Это даже хорошо, что ты не увидишь последних дней нашего мира, Старшая».
Она спешилась, поправила перевязь на плече. Вечер выдался суматошным: с побережья наконец доставили провизию, и надо было помочь Шестирукому разгрузить многочисленные бочонки с едой.
Старшая неторопливо побрела вдоль складов. Деревянные бараки нагрелись за день; последние солнечные недели осени были теплыми. Не хотелось думать о плохом, но предчувствие, острое, неудобное, как впивающийся в ногу камешек в ботинке, не покидало Старшую.
Сколько времени у нее есть? Несколько свободных часов? А потом – глупая, безнадежная вылазка к ущелью.
Старшая легко подпрыгнула на скат крыши. Потянулась, размяла уставшие мышцы: далеко, там, где уже скрылось зашедшее солнце, серебрилась река. Лес смутной полоской опоясывал деревню по правую руку, по левую же раскинулось необъятное поле. Она почему-то полюбила эти места за столь короткое время…
Вот бы увидеть рассвет.
Иногда хочется так малого…
Стемнело окончательно. Они отошли совсем недалеко от деревни. Ночной свежий воздух бодрил, внушал нелепую, бессмысленную надежду.
Вэл как будто заранее знала, что они нападут вот так, резко, внезапно, со всех сторон – что заложит уши, что единственным вариантом будет подпрыгнуть как можно выше, на долю секунды замерев в воздухе. Она увидела сотни копошащихся тел: свой крохотный отряд, различимый по серебристым шлемам, и бесформенную толпу Диких, в каждом движении которых была только одна мысль, одна идея: уничтожить. Это не просто засада.
Новое на смену старому приходит только единственным путем.
Путем смерти.
Так Старшая и стала смертью: она взвивалась вверх – и обрушивалась молнией на чужие головы, каменный меч привычно гудел в руке. Эта схватка не была особенной. Она могла выиграть – уцелеть и похоронить всех своих товарищей. Старшая была искусна, искуснее многих.
Она почувствовала нарастающую слепую ярость и злобу; она гнала их от себя многие часы – их всех уничтожат здесь ради нелепой, маленькой будущей победы. Неужели никому не ясно, что они все равно обречены? Войну со временем не дано выиграть. Дикие придут и займут их место.
Старшая не знала, кого винить за то, что скоро свершится.
Она атаковала вновь и вновь, получая в ответ пару царапин. Их оставалось все меньше, Дикие сжимали кольцо, и внезапно Старшая услышала грохот повозки. Черная с серебром махина остановилась неподалеку от них, и Валентайн тут же ее узнала – это была повозка местного военного главы. Подмога?
Она успела улыбнуться, успела расправить плечи. Успела обменяться кивком с одним из своих – тот вытащил меч из грудины Дикого и хотел что-то крикнуть ей, но вдруг замер, схватившись за горло. Из-под его руки торчала белая, поблескивающая в мутном ночном воздухе стрела.