Старшая все поняла – но было слишком поздно; она могла только взлететь в воздух – и, может быть, успела бы уйти из-под обстрела, но со стороны черной повозки к ним уже летела сотня, нет, тысяча тонких ледяных стрел. Это не подмога, это уничтожение. У нее не было времени рассудить. Лед мгновенно пронзил ее тело, и Старшая рухнула на землю к мертвецам — Диким и своим соратникам. Но за секунду до того, как провалиться в беспамятство на тысячи лет, перед ее глазами вдруг промелькнуло лицо убийцы.
10
Серые тени чуть заметались. По ним прошлась легкая рябь, как дуновение ветерка над тихим лесным озером.
Так тихо, что звенит в ушах. Это чувство нельзя было ни с чем спутать, это самое движение. Движение времени. Движение материи. Колебание вне пространства: да, именно оно, движение. Что-то происходит.
Чуть исказился безупречный рисунок оранжевого пламени, дрогнула угольная картинка на отполированной стене. Рисовать на стенах – что может быть более привычным? Это традиция? Знамение? Талант?
Вопросы рассыпались, покатились.
На что похож твой разум? На что похожа твоя память?
На что похожа наша история – это зеркальный лабиринт лжи и легенд? Кем мы были и кем мы станем? Как поет шаровая молния и куда уводят болотные огни? Для чего люди строят пирамиды и храмы? Зачем спят, говорят, проливают кровь и просыпаются утром?
Они постоянно спрашивают и никак не уймутся…
В конце концов, к вопросам привыкаешь. Он находится здесь, чтобы отвечать на них. Это единственный смысл подобного существования. Отвечать на вопросы и чувствовать… Да. Это движение.
Еще, может быть, помнить. Он хорошо помнил лишь двоих: конечно же, ту, что так часто пела на морском берегу, и старого ученого с его нелепыми идеями. Впрочем, ученый не был важен.
Он вздохнул; тени заметались по стенам сильнее, потолок потемнел, словно грозовое небо. Говорят, что вечная жизнь – это вечная память, так, наверное, поэтому он еще жив – чтобы помнить. Помнить ее.
«Я способен помнить. Это мое единственное достоинство».
Я проснулся.
***
Блокнот валялся на столе, бесстыдно раскинув страницы.
Я разбрасывал блокноты где ни попадя — в ванной, в туалете, на кухне, на тумбочке в прихожей. Я чувствовал в себе потребность записывать. Как меня тошнило от бесконечных расспросов о прошлом Кауфмана и насколько мне нравилось систематизировать воспоминания сейчас. Совершенно иная реальность, призрачная и так непохожая на нынешнюю; но все же, это была моя жизнь, и воспоминания о ней давали мне то, к чему я стремился так долго — цельность.
Леа зашла в спальню мимоходом, будто не собиралась оставаться и расспрашивать. Она посмотрела на схему, начерченную в блокноте, и я нисколько не сопротивлялся такому грубому вторжению в личную жизнь. Мне нестрашно делиться с ней — наоборот.
Схема была нарисована кривовато и полна исправлений. Я записывал все, что помнил об Архивах: о том, кем был Первый — известным интриганом и манипулятором; Второй — он помогал на судах, пробуждая у спорящих сторон самые незначительные воспоминания; Третья — погибшая сразу после того, как ее Архив вскрыли, в прошлом она была прекрасной фехтовальщицей с уникальной техникой боя.
— Имена, даты… Ты помнишь их все? Это всё те древние люди? – Леа коснулась левого столбца с цифрами.
— Я помню их, — я приподнялся с пола, где я сидел в окружении других разбросанных блокнотов, — если тут вообще правильно употреблять слово «помнить». В моей голове словно взорвалась плотина. Слишком много мыслей… О прошлом, которое слишком плохо стыкуется с настоящим. Когда меня совали в Архив, когда их вообще изобрели, Ур думал о том, каково нам всем станет потом? Оказаться в далеком будущем, ничем не похожем на наш мир?
Леа зябко поежилась.
— Это очень жестоко – по-моему, смерть милосерднее, — сказала она.
— Милосерднее. Но это был единственный выход – мы перестали являться хозяевами земли, неизвестно откуда взялись полчища Диких – многочисленные племена людей, ничем внешне не отличающихся от нас. Агрессивные, жестокие, единственная цель которых – уничтожать, захватывать, присваивать. Мы были умелыми и совершенными, но слишком легко победить тех, кто живет в раю.
И тех, кто несмотря на всю свою возвышенность, не нашел иного пути, кроме как ответить насилием на насилие. К нам пришли с мечом.
Леа посмотрела на меня с сочувствием. Я знал, о чем она думает: теперь мы стали еще больше похожи — я потерял свой мир, она потеряла свой. Второй вернул мне чувство утраты, вонзил в меня горькую, острую скорбь, и я не мог ее из себя вытравить. Прежнее мое существование теперь выглядело шуткой, игрой, в которой я живу в особняке сумасшедшего профессора, ем, бегаю по дорожке и бесконечно умничаю, мечтая о том, как все здесь разнесу, и Кауфман непременно «поплатится».