Я всего лишь хотел перестать ненавидеть Кауфмана и его лабораторию. Я всего лишь хотел перестать чувствовать.
Первый предложил мне помочь.
Я говорил обо всем этом Леа, но она лишь пожала плечами, заметив, что все мы живем по инерции. «Так уж вышло», сказала она, глядя в окно. Поезд нес нас все ближе к лаборатории, и я понимал, что нас там, скорее всего, убьют, но страх возникал внутри как искра, и тут же гас. Теперь я хорошо помнил, как умираешь. Одного того раза, когда я скинулся головой вниз с балюстрады, было недостаточно для того, чтобы осознать процесс завершения всего и вся.
Но теперь я помнил ту, самую первую смерть, еще в той жизни. Ее я не выбирал.
На вокзале, да и в деревне все казалось уснувшим и притихшим. Когда дорога свернула в лес и между деревьев стал виден особняк, на мгновение почудилось, что он нарисован — картонная декорация, пафосная и нарочитая, и не более того.
Прохладный воздух нес запах гари. Совсем как на поле боя…
Только вот сражение еще не началось.
Разумеется, карточкой ворота уже не открылись. Охраны в будке видно не было, поэтому я не стал стесняться в размерах и сделал большой ледяной куб, который со всей силы обрушил на замок. Решетка лишь немного погнулась, поэтому процедуру пришлось повторить снова и снова. Леа стояла рядом, и, поморщившись, заявила:
— А нельзя было сделать воду прямо внутри замка, потом заморозить ее и разломать его изнутри?
— Грубая сила гораздо веселее, — пробормотал я, внутренне признав, что она права. Я наконец закончил разгибать прутья, и, когда мы доломали калитку, истошно заорала сигнализация.
Я увидел, как далеко впереди распахнулись двери особняка и к нам побежали трое охранников. Этих я не знал, и к лучшему. Леа растеряно завозилась с пистолетом, я видел, как ей страшно.
— Стреляй только в самом крайнем случае.
Для начала я заморозил дорожку, и она ярко засверкала даже под бледным зимним небом. Охранники сбавили темп лишь чуть-чуть; я оглушил их льдом раньше, чем они успели вытащить оружие.
Все складывалось неплохо.
Сколько там внутри охраны? Еще человек десять — максимум, особняк не настолько большой, чтобы держать там целую роту.
Но есть еще другие Архивы и мерзавцы вроде Джемесона, и так же классическое Кауфманово коварство, которое само по себе — внушительная боевая единица.
В особняк мы забежали наизготовку — я с куском льда, эффектно левитирующим над указательным пальцем, Леа с наставленным в полумрак пистолетом.
Нас встретила тишина, которую нарушали только редкие и отрывистые вопли сигнальной системы.
Я прошел в холл, тщательно осматривая тени — но нас никто не встретил. Открыл ногой комнату охраны — она была пуста. Я вырубил сигнализацию.
— Это очень странно, — сказала Леа. — Может, они все куда-то уехали?
— Кауфман должен быть здесь, — возразил я и заорал, — Кауфман! Выходи, есть разговор.
Мы медленно прошли по лестнице наверх. Вот библиотека, вот кабинет, вот то самое место, на котором я решил покончить со своим жалким и глупым существованием. Решение это, впрочем, тоже было жалким и глупым. Мы добрались даже до моей комнаты — удивительно, но Кауфман в ней ничего не тронул. Закрывая дверь, я быстро взглянул на Леа, и заметил на ее лице мелькнувшую печаль. Когда она-то сбежала, ее родители поступили совсем по-другому…
Спустившись вниз, я сразу пошел в лабораторию живого действия: было ясно, что она пуста, но какие-то перемены в ней могли бы подсказать, чего теперь ждать от детища профессора.
Все тот же идеально чистый кафель, все тот же запах дезинфицирующих средств.
Вариант оставался один: подвал.
Кауфман его прежде не любил. Проектировал подвальные помещения — огромные, к слову — собственноручно, но предпочитал не использовать; я бывал в них лишь дважды: когда родился, и когда медицинский отсек в самом особняке закрыли для обновления оборудования. Профессору казалось, что в подвале нечем дышать, что там все на него «давит»; но теперь новый, рациональный Кауфман понимал: подвал — лучшее место и для работы, и для засады. Например, для поимки беглого Архива.
Дверь в подвал находилась недалеко от входа в лабораторию живого действия. Нарочито казенного вида и покрашенная серой краской.
Она, разумеется, была заперта. Я решил в этот раз воспользоваться советом Леа и напихать в скважину как можно больше льда. Работа оказалась ювелирной, и у меня быстро свело пальцы. Лед выхватывался из воздуха с трудом, будто уворачиваясь от моей воли, но, наконец, замок щелкнул и дверь открылась.
Подвал Кауфман сделал основательно: огромный холл, полутемный и тревожный, практически не был освещен. На более глубокие уровни вел лифт; возле него сияла раздражающая оранжевая лампочка.