Я ненавидел даже думать об этом. О неотвратимом будущем, которое нас всех ждет.
Кауфман ушел.
— А ты чего ждешь? Тоже выметайся, — вежливо порекомендовала Вэл.
— Я хотел узнать твое мнение по поводу протокола, — не обращая внимания на ее слова, я уселся на кровать и вдохнул воздух. Отчего-то в белой каморке Вэл пахло виски. Кауфман запрещал нам любые химические способы отвлечься от профессорской тирании, как-то алкоголь или табак, и уж тем более, ничего хлеще их. Виски я пил год назад на праздновании профессорского дня рождения; одну из бутылок мерзейший Лигети благополучно разбил отвратительным движением своего нелепого тела, и запахи разочарования и торфа крепко впечатались в мою память.
— Протокол, — протянула Вэл. – Много сложных слов. Я-то в библиотеке не просиживала месяцами, как ты, так что ничего из него не поняла, Четыре.
— Ты мне врешь, — я направил на Валентайн обвиняющий указательный палец. – Наверняка, радуешься, что теперь тут будут толпы лаборантов, а профессор и его кодла снимают с себя всю ответственность за то, что с ними случится.
Вэл прищурилась.
— Как там это называется? «Волонтеры»? И, если я ничего не путаю, «добровольцы?»
— То есть ты одобряешь тот факт, что Кауфман приводит сюда лаборантов, а мы отрабатываем на них свои особые способности? – я развел руками.
— Мне все равно, — Вэл насупилась. – Меня волнует только Виола, моя дочь.
С самого начала было ясно, что с Вэл разговаривать бесполезно. Конечно, мы с ней терпеть не могли друг друга: не то чтобы я ее не уважал, просто мы слишком разные. Профессор положил немало камней в крепостную стену презрения между нами, всячески подчеркивая мой особый статус. Он воспитывал меня, учил рефлексии и осознанности. И к чему это привело? Только к тому, что я становился все более и более недовольным деятельностью Кауфмана. Сейчас, возможно, старик полагал, что все мои бунты позади. Но тогда эти самые бунты были направлены лишь на меня, мной двигал собственный эгоизм. Сейчас же я почувствовал ответственность за мир, что находился вокруг; за тех людей, добровольцев, к которым Кауфман относился, как к пешкам.
Я пытался сформулировать, как лучше донести свои мысли до Вэл. Я понимал, что должен объединиться с ней; достучаться до нее, пускай все, что ее волнует — Виола, Архив, которую Вэл считала своей дочерью. И понимал, что задача практически невыполнимая.
Я ушел. С полчаса торчал у окна на втором этаже, вдыхая запах пыли от гардин, изучал зеленовато-серый сад за окном, тщательно вычищенные черные асфальтовые дорожки. Где-то там, за высоким кованым забором, начинался нормальный, человеческий мир.
Вечером я встретил Вэл в процедурной, куда пришел за витаминами. Она лежала на кушетке, пока Сойфер – наш терапевт – отцеплял от ее руки капельницу.
Пытаясь вытянуться и выглядеть внушительным, что было трудно при его малом росте, Сойфер вещал:
— …Миндалевидное тело головного мозга играет в этом ключевую роль, заставляя людей чувствовать сильный дискомфорт, если кто-то подходит к ним слишком близко.
Вэл выползла из-под капельницы, и клеенка сохранила очертания ее тела. Сойфер закрыл дверцы шкафа и ополоснул инструменты.
— Интересно, — пробормотала она. – Я действительно не люблю, когда ко мне приближаются незнакомые люди.
— Сделала вид, что меня слушала? – Сойфер улыбнулся ей. Напрасно: Вэл и его тоже терпеть не могла.
— Сделала вид, что поняла.
Я схватил со стола пластиковую баночку, подписанную корявой латинской четверкой, с витаминами. Софер сухо мне кивнул и вновь обратился к Вэл:
— Тебя ждут в пятнадцатом, не забудь.
— Да уж не забуду. Ненавижу это, — она ударила по кушетке совсем легко, но с удовлетворением заметила, как поморщился Сойфер. Она ненавидела нейробиолога, ненавидела тесты, ненавидела те гормональные препараты, которыми ее пичкали, ненавидела пункции и ненавидела пятнадцатый кабинет.
Сойфер снова выучено улыбнулся ей. Глазами, впрочем, он не улыбался.
— Это важно, Пять. Твои рисунки, линии, которые ты видишь… Эти силовые линии, как их назвал профессор Кауфман, входят в обыденный спектр твоего восприятия и недоступны для обычного человека; они могут быть очень важны.
Вэл угрюмо ему кивнула, натягивая халат. Я преградил ей путь:
— Мне надо с тобой поговорить.
— А мне не надо, — фыркнула Вэл. – Иди к черту.
Сойфер послал мне кислую улыбку, такую же вымученную, как улыбка для Вэл. Та уже ушла, громко стуча по коридорному полу пятками. Впрочем, что я мог ей сказать? Я ничего так и не придумал. У меня нет волшебных слов, которые могли бы заставить Вэл понять меня.