Пока я пил витамины, я оглядывал комнату. Такое знакомое место! Сколько часов я здесь провел? Эти кушетки, эти операционные столы, этот пугающий, неуютный простор и стерильность.
Боль, дискомфорт, страх. Самые первые чувства, что я испытал; ведь я именно здесь родился. Здесь родилась и Вэл; и я очень хорошо это помню.
Мой первый вдох. Белая пелена перед глазами, ощущение падения, судорожные попытки освободиться. Я лежал на столе, пытался сфокусировать зрение. Впереди щелкало, мерцало, и вдруг я вижу Вэл — она вываливается из кокона, мокрая, голая, на пол перед толпой людей. Фотокамеры? Видео? А это что за странные штуки?.. Тогда я не знал названий всех этих вещей. Я не мыслил словами; не мыслил образами. Я словно вынырнул на свет из темной, густой жидкости.
По моим ногам текло. Камера кокона Вэл окутана проводами; штука, которую Кауфман позже обзовет «Листом», порвана, внутренние переплетения, надежно скрытые внешним кожухом и Листом, перепутаны и повреждены. Рядом – второй кокон, мой, тоже разорванный, но уже зашитый наспех. Возле него суетятся какие-то люди в белом. Никто не помогает Вэл подняться, только смотрят. Наконец, она предпринимает попытку встать, но падает; тогда два крепких парня бросаются к ней и волокут к огромному столу, укрытому белым. Она пытается вырваться; ее держат и колют чем-то, подсоединяют…
Она поворачивается на бок и видит меня. Я такой же, как она: белый, мокрый, с редкой порослью темных волос, как у младенца. Собственно, мы и есть младенцы; мир вокруг танцует, душит, пульсирует, и она не выдерживает и кричит.
Я долгое время считал Валентайн своей сестрой, и это была любовь, шатко построенная на страхе. Но Кауфман сделал все, чтобы разорвать нашу привязанность и остановить робкие попытки выживать в новом мире вместе. Он воспитывал ее грубой, невежественной, осознающей свою рабскую сущность. Он не возил ее в Европу и Америку; для Вэл единственными экскурсиями в большой мир стали посещения фермерских хозяйств и работа на земле. В той, прежней жизни, откуда мы родом, в Светлом городе, Вэл была воительницей и дочерью местного царя. В ее путаных рассказах присутствовали тяжелый труд, кровь и смерти, и Кауфман не стал и пытаться дать ей большее.
Сначала я подозревал, что Кауфман хочет сделать из нас оружие; да только зачем? Кто мы в сравнении с бомбой или метким выстрелом?
Позже я предполагал, что профессор мечтает на нас нажиться, но он и так купался в деньгах.
Лишь потом я понял, что Кауфман — фанатик. Он следовал своей, высшей цели; он верил в науку и в нашу общую миссию.
И чем больше я осознавал это, чем глубже погружался в его спутанный разум и убежденность в своей исключительности, тем сильнее меня охватывал страх.
Страх и безнадежность.
Через неделю после того, как Кауфман принял новый протокол безопасности, он привел в особняк десятерых добровольцев.
Вэл убила их одного за другим.
3
Не надо полагать, будто всю неделю я бил баклуши. Я ходил к Кауфману и пытался его увещевать (разумеется, старания оказались тщетны). Конечно, на тот момент я не был уверен в том, что толпам добровольцев действительно грозит беда. Все они получили бы хорошие деньги за молчание и знали о своих рисках; но я просто чувствовал, что перемены не к лучшему.
Да, к моменту подписания нового протокола трое трупов на нашем счету уже было. Одного – странно и глупо – действительно убил я. Парень не вовремя вломился в лабораторию.
Но случайно ли он там оказался?.. Я не верил никому из жителей особняка. Теперь же Кауфману не нужно подстраивать убийства: он официально приглашает в свой дом идиотов, заманивая их доступом к неким «уникальным исследованиям». Какая же он все же тварь.
В тот час, когда Вэл наконец запустили в камеру для экспериментов, я сидел в своей комнате и разминал между пальцев снежок. Было славное, прохладное утро: сквозь решетку на окне виднелось выцветшее голубое небо. После снежка я взял с подоконника чашку и трансфигурировал в нее воду. Попробовал; на вкус она становилась все лучше и лучше.
Я понятия не имел, каким образом работают все эти умения. Кауфман считал, что это особенности нашего мозга, и современная аппаратура и технологии все равно не смогут ответить на мои вопросы. «Вы, конечно, люди», говорил он, «но все же и не совсем». Это был максимум конкретики, который я от него услышал.
Я еще не успел допить воду, как раздался сигнал тревоги. В общем-то, эти звуки адской свирели — для охраны, но я никогда не упускал удовольствия сходить посмотреть, из-за чего Кауфман истерит в очередной раз. Сейчас я знал, что случилось нечто действительно серьезное и более того, догадывался, что именно. Я вмиг добежал до лаборатории живого действия; двери ее были распахнуты, на пороге толпилась охрана. Я протиснулся мимо своих тюремщиков и увидел полную картину.