У него есть что сказать о болезнях животных и о том, как их лечить. Он пишет об обыкновенных, используемых в хозяйстве животных с пониманием и симпатией; его не перестают изумлять простота их инстинктов, сила их страстей, совершенство их форм. Он идеализирует деревенскую жизнь, но не умалчивает и о ее тяготах или превратностях, об изнурительности труда, о бесконечной борьбе с вредителями, о нарушающем привычный трудовой ритм маятнике засухи и бури. Но как бы то ни было, labor omnia vincit («все побеждает труд»){506}; крестьянский труд исполнен целесообразности, а потому и достоинства; ни один римлянин не должен стыдиться встать и пойти за плугом. Нравственность, полагает Вергилий, возникает из фермерской деятельности; все старинные доблести, благодаря которым возвысился Рим, были взращены и вскормлены здесь, в деревне. И нельзя не заметить, что такие работы, как сев зерна, его защита от непогоды, возделывание, прополка, жатва имеют свои отражения и в развитии человеческой души. В полях, где чудо произрастания и капризы неба выдают присутствие тысяч таинственных сил, душа куда легче, чем в городе, ощущает токи животворящих начал и становится глубже, преисполняясь религиозных прозрений, смирения и благоговения. В этом месте Вергилий произносит свои самые знаменитые слова, начинающиеся с отголоска Лукрециевой поэмы и переходящие в чисто вергилиевский тон:
Крестьянин совершенно прав в своем стремлении умилостивить богов жертвоприношением и привлечь на свою сторону их благосклонность; эти проявления благочестия расцвечивают круговорот трудов празднествами и одевают землю и жизнь смыслом, драматизмом и поэзией.
Драйден называл «Георгики» «лучшей поэмой лучшего поэта»{508}. Наряду с Лукрециевой поэмой она обладает одним крайне редким качеством: она одновременно назидательна и прекрасна. Рим, конечно, не принял эту поэму за настоящее пособие по сельскому хозяйству; мы не знаем, чтобы кто-нибудь, прочтя ее, сменил бы Форум на ферму; и действительно, Сенека полагал, что Вергилий писал эту поэму так, чтобы угодить прежде всего вкусам городского жителя. В любом случае, Август чувствовал, что Вергилий отменно справился с поручением Мецената. Он позвал поэта во дворец и предложил ему более трудную задачу, неизмеримо более обширную тему.
III. «ЭНЕИДА»
Поначалу речь шла о том, чтобы воспеть битвы Октавиана{509}. Но предположительное происхождение усыновившего его Цезаря от Венеры и Энея привели поэта, — а возможно, и императора — к замыслу эпоса об основании Рима. По мере развития темы в поэму вошли предвосхищаемые посредством пророчества такие мотивы, как расширение Рима и его успокоение в августовской Империи и мире. Следовало также во всех этих достижениях сделать зримой роль римского характера и попробовать популяризовать старинные доблести. Ее герой должен был быть богобоязнен и действовать под опекой богов. Общий тон эпоса должен был совпасть с общим направлением августовской реформации веры и морали. Последующие десять лет Вергилий провел в различных уголках Италии (29–19 гг. до н. э.), где не покладая рук работал над «Энеидой». Он писал медленно, с тщательностью Флобера, диктуя по нескольку стихов ранним утром и переписывая их после полудня. Август с нетерпением ожидал завершения поэмы, непрестанно справлялся о том, как продвигается работа, докучал Вергилию просьбами показать ему любой готовый фрагмент. Вергилий откладывал исполнение этих просьб так долго, как только мог, но наконец прочел ему вторую, четвертую и шестую книги. Октавия, вдова Антония, потеряла сознание, услышав описание своего сына Марцелла, недавно умершего{510}. Эпос так и не был доведен до конца, Вергилий не успел его окончательно отредактировать. В 19 г. до н. э. он посетил Грецию, встретился в Афинах с Августом, получил солнечный удар в Мегарах, пустился в возвратный путь и умер вскоре после того, как достиг Брундизия. На смертном одре он просил друзей уничтожить рукопись поэмы, говоря, что для придания ей окончательного вида ему потребовалось бы еще не менее трех лет. Август запретил им выполнить эту просьбу.