Образцом и поэтом-лауреатом всех этих легкосердечных и легкомысленных эпикурейцев, проводивших свои жизни в подъемах и спусках с горы Венеры, был Публий Овидий Назон. Он родился в 43 г. до н. э. в Сульмоне (Солома), в прекрасной долине у подножия Апеннин, приблизительно в девяноста милях к востоку от Рима; каким прекрасным из холодной ссылки последних его лет должен был казаться ему Сульмон со своими виноградниками, оливковыми рощами, хлебными полями и потоками. Его богатый отец, принадлежавший к среднему классу, отправил его в Рим изучать право и был неприятно поражен, узнав, что мальчик хотел бы стать поэтом; он указал пареньку на ужасную судьбу Гомера, который, согласно самым авторитетным свидетельствам, умер в слепоте и бедности. Получив этот урок, Овидий предпринял попытку занять пост судьи в преторском суде. Затем, к ужасу отца, он отказался от участия в квесторских выборах (благодаря квестуре он мог сделаться сенатором) и занялся вдали от политических и общественных забот литературой и любовью. В свое оправдание он приводил то обстоятельство, что поэтом он был по рождению: «Сами собою слова слагались в мерные строчки»{566} (перевод С. Ошерова).
Овидий на досуге побывал в Афинах, на Ближнем Востоке, на Сицилии, а возвратившись, примкнул к самым раскованным столичным кругам. Располагая обаянием, остроумием, образованностью и деньгами, он мог открыть перед собой все двери. В молодости он был дважды женат, дважды разведен, а затем какое-то время щипал траву на публичных пастбищах. «Пусть другим по нраву прошлое, — пел он — Я поздравляю себя с тем, что родился в этот век, нравы которого так мне подходят»{567}. Он смеялся над «Энеидой», иронически заключая, что так как основателем Рима был сын Венеры, то из одного только благочестия следует превратить его в город любви{568}. Он потерял голову из-за прекрасной куртизанки, чью анонимность или собирательность он прячет под именем Коринны. Его пикантным куплетам на эту тему не пришлось долго искать издателя; под названием Amores («Любовные элегии») они вскоре (14 г. до н. э.) были на устах и лирах римской молодежи. «Со всех сторон на меня сыплются вопросы: люди хотят узнать, кто такая Коринна, о которой я пою»{569}. Во второй книге он озадачивает читателя, выступая с манифестом промискуитета:
Овидии так оправдывается за то, что не воспевает славу войны: явился Купидон, похитил из его стиха стопу и оставил строку хромать{571}. Он написал утраченную для нас драму «Медея», которая была встречена доброжелательно, но по большей части он предпочитал «праздный полумрак Венеры» и довольствовался репутацией «знаменитого певца своих недостойных похождений»{572}. Здесь — песни трубадуров, написанные на тысячу лет раньше времени, обращенные, как и те, к замужним дамам, превращающие ухаживание в главное дело жизни. Овидий наставляет Коринну, как объясняться с ним знаками в то время, когда она находится на ложе мужа{573}. Он уверяет ее в своей вечной преданности, в том, что его распутство — исключительно моногамно: «Я не какой-нибудь ветреный волокита и не из тех, кто любит сотню женщин одновременно». В конце концов он одерживает победу и возглашает победный пеан. Он хвалит ее за то, что она так долго его отвергала, и советует отвергать снова, не раз и не два, так, чтобы его любовь никогда не остыла. Он ссорится с ней, бьет ее, раскаивается, жалуется, любя ее после всего этого еще неистовей, чем прежде. На манер Ромео, он просит зарю помедлить и надеется, что какой-нибудь блаженный ветер сломает ось колесницы Авроры. Коринна, стоит поэту отвернуться, обманывает его, и он гневается, обнаруживая, что, по ее мнению, стихи — недостаточная плата за ее услуги. Она самозабвенно целует его, но он не может простить ей появившуюся в ее ласках новую искушенность; она выучилась этим новым приемам у какого-то другого наставника{574}. Несколькими страницами далее он «влюблен в двух девушек сразу; каждая из них прекрасна, каждая со вкусом одета и образованна»{575}. Вскоре, опасается он, его двойные обязанности погубят его; однако он счастлив пасть на поле любви{576}.