ГЛАВА 14
Серебряный век
14–96 гг.
I. ДИЛЕТАНТЫ
ТРАДИЦИЯ называет эпоху латинской литературы между 14 и 117 годами серебряным веком, намекая тем самым на известный культурный упадок, если сравнивать этот период с веком Августа. Традиция — глашатай времени, время — орудие селекции; осторожный разум будет с почтением относиться к их вердикту, потому что только молодость умеет судить лучше, чем двадцать веков предания. Однако нам следует воздержаться на какое-то время от окончательного приговора, внимать Лукану, Петронию, Сенеке, Плинию Старшему, Цельсу, Стацию, Марциалу, Квинтилиану, а в следующих главах Тациту, Ювеналу, Плинию Младшему и Эпиктету свободным от предубеждения слухом, так, словно нам совершенно невдомек, что они принадлежат к эпохе упадка. Во все времена что-то приходит в упадок, а что-то растет. Что касается эпиграммы, сатиры, романа, истории и философии, то здесь серебряный век знаменует собой расцвет римской литературы, а его реалистическая скульптура и массовая архитектура — вершину римского искусства.
Речь простого человека снова получила доступ в литературу, уменьшив количество флексий, ослабив синтаксические структуры и с галльской дерзостью избавляясь от конечных согласных. К середине первого века нашей эры латинское V (произносившееся как английское W) и В (между гласными) редуцировались в звук, напоминающий английское V; так, habere — «иметь» стало звучать havere, приблизившись к произношению итальянского avere и французского avoir; в то же время vinum — «вино» — приблизилось по звучанию (посредством утраты конечного согласного флексии) к итальянскому vino и французскому vin. Латинский язык готовился дать жизнь итальянскому, испанскому и французскому.
Необходимо признать, что расцвет риторики происходил теперь за счет истинного красноречия, грамматики — в ущерб поэзии. Способные люди как никогда ранее стали посвящать себя изучению формы, эволюции и тонкостей языка, издавать ставшие к этому времени «классическими» тексты, формулировать священные законы литературной композиции, судебного красноречия, поэтической метрики и прозаического ритма. Клавдий попытался провести реформу алфавита, Нерон сделал поэзию модной своим личным, почти японским, примером; Сенека Старший писал учебники по риторике, объясняя свои занятия тем, что красноречие удваивает силы того, кто прибегает к его услугам. Без помощи красноречия заметного положения в Риме могли добиться только полководцы; но даже полководцам приходилось быть ораторами. Безумное увлечение риторикой проявилось во всех литературных формах: поэзия стала риторической, проза — поэтизировалась, и сам Плиний не преминул составить по правилам риторики одну страничку своей шеститомной «Естественной истории». Творцы стали тщательно отделывать свои фразы, следя за тем, чтобы они не теряли равновесия, соразмерности и мелодичности; историки писали декламации, философы испытывали эпиграмматический зуд, и каждый, кому не лень, сочинял сентенции (sententiae) — концентрированные сгустки мудрости. Весь образованный и просвещенный мир писал стихи и читал их перед друзьями, арендуя для этого залы или театры, за столом и даже (жаловался Марциал) в бане. Поэты выступали в публичных состязаниях, выигрывали призы, чествовались муниципалитетами и увенчивались императорами; аристократы и принцепсы благосклонно принимали посвящения и восторженные похвалы, платя за них обедами и денариями. Страсть к поэзии и как ее следствие любительское сочинительство придавали некоторую прелесть эпохе и городу, омраченным половой распущенностью и периодическим террором.
Террор и поэзия встретились в судьбе Лукана. Сенека Старший был его дедом, Сенека — философ — дядей. Рожденный в Кордубе в 39 г. и названный Марком Аннеем Луканом, он попал в Рим еще младенцем и рос в аристократических кругах, для которых философия и поэзия были таким же средоточием жизненных интересов, как любовные и политические интриги. В двадцать один год он участвует в Нероновых играх с поэмой «Похвала Нерону» и завоевывает награду. Сенека представил его при дворе, и вскоре поэт и император соперничали в эпическом жанре. Лукан допустил ошибку, одержав победу в поэтическом состязании с принцепсом; Нерон приказал ему отказаться от дальнейшего обнародования своих произведений, и Лукан уединился, чтобы отомстить за себя сильным, но риторичным эпосом «Фарсалия» (Pharsalia), в котором гражданские войны оценивались с точки зрения поддерживавшей Помпея аристократии. Лукан справедлив по отношению к Цезарю и обронил насчет него удивительно меткую фразу: nil actum credens cum quid superesset agendum — «полагавший, что ничего не сделано, если ему оставалось совершить еще что-либо»{688}. Однако настоящий герой книги — Катон Младший, которого Лукан сравнивает с богами в ставшей знаменитой строчке: victrix causa deis placuit, sed victa Catoni — «Побеждающее дело было любезно богам, но побежденное — Катону»{689}. Лукану тоже было любезно «побежденное дело», и он умер за него. Он участвовал в заговоре, имевшем целью заменить Нерона Пизоном, был арестован, сломлен (ему истолнилось тогда лишь двадцать шесть) и назвал имена других заговорщиков и даже, сообщают нам, имя своей матери. Когда Нерон утвердил вынесенный ему смертный приговор, к нему вернулось мужество, он созвал друзей на пир, наелся на нем до отвала, вскрыл вены и, истекая кровью, декламировал свои стихи против деспотизма (65 г.), пока силы не оставили его.