Первый урок, который нам преподает философия, сводится к тому, что мы не можем быть мудрыми во всем. Мы осколки в бесконечности и мгновения в вечности; если бы подобные нам крохотные атомы принялись описывать вселенную или Высшее Существо, планеты содрогнулись бы от хохота. Исходя из этого убеждения, Сенека не чувствует нужды в метафизике или теологии. Кто-то может доказывать на основании его писаний, что Сенека был монотеистом, другие докажут, что он был политеистом, пантеистом, материалистом, платоником, монистом, дуалистом. Иногда он представляет себе Бога как наделенное личным сознанием Провидение, пекущееся обо всем происходящем, «любящее хороших людей»{717}, отвечающее на их молитвы и помогающее им своей божественной милостью{718}. В других рассуждениях Бог видится ему Первопричиной в непрерывной цепи причин и следствий и главной действующей силой является Судьба, «неумолимая причина, обусловливающая деятельность как людей, так и богов… которая влечет за собой тех, кто покорился ей добровольно, а нежелающих тащит»{719}. Той же неопределенностью затемнены его представлены о душе: это тончайшее материальное дыхание, дающее жизнь телу; однако это еще и «божество, обитающее в нас, словно некий гость»{720}. Он с надеждой говорит о жизни после смерти, когда добродетели и знанию суждено воссиять немеркнущим светом{721}; а в другом месте он отзывается о бессмертии как о «прекрасной мечте»{722}. На самом деле Сенека никогда не продумывал все эти проблемы до конца, чтобы прийти к некоему последовательному (или публичному) заключению; он рассуждает о них с осторожным непостоянством политика, который согласен со всеми. Он слишком близко следует ораторским урокам, преподанным ему отцом, и излагает каждую точку зрения с неудержимым красноречием.
Те же колебания одновременно и портят и красят его моральную философию. Он был слишком убежденным стоиком, чтобы быть практичным, и слишком мягким человеком, чтобы быть стоиком. Он видит вокруг себя разгул безнравственности, которая истощает тело и иссушает душу, не насыщая ни одно, ни другую; алчность и роскошь уничтожили мир и здоровье, а власть превратила человека в разумного зверя. Как же освободиться от этих постыдных вожделений?
Я прочел сегодня у Эпикура: «Если хочешь наслаждаться подлинной свободой, стань рабом философии». Человек, который ей покоряется, получает свободу здесь и сейчас… Тело, после того как его исцелили, часто болит опять… но разум, излеченный однажды, излечен навсегда. Я скажу тебе, что я понимаю под здоровьем: разум здоров, когда он удовлетворен и уверен в себе, когда он осознает, что все, о чем молятся люди, все благодеяния, к которым они стремятся и которые расточают, совершенно не нужны для счастья… Я открою тебе правило, пользуясь которым ты сможешь судить о себе и о своем развитии: только тогда придешь ты в себя, когда осознаешь, что добившиеся успеха — самые жалкие из людей{723}.
Философия — это наука мудрости, а мудрость — это искусство жить. Счастье — это конечная цель, путь к которой пролегает через доблесть, а не через наслаждение. Старинные, подвергающиеся осмеянию максимы правильны, и их истинность ежедневно подтверждается опытом; на долгом пути честность, воздержность, справедливость, доброта принесут нам счастья больше, чем погоня за наслаждениями. Наслаждение — благо, но только в том случае, когда его можно совместить с добродетелью; оно не может являться конечной целью мудрого человека; те, кто делают его целью своей жизни, подобны псу, хватающему любой брошенный ему кусок мяса, проглатывающему его целиком, а затем, вместо того чтобы радоваться, с вожделением раскрывающему пасть в ожидании следующего куска{724}.