Плиний начинает с того, что отрицает существование богов; они представляют собой, полагает он, обыкновенные природные явления, планеты, полезные отрасли деятельности, которые были персонифицированы и обожествлены. Единственным богом является Природа, то есть совокупность природных сил; и этот бог, по всей видимости, не уделяет особого внимания людским делам{749}. Плиний скромно отказывается от того, чтобы измерить вселенную. Его астрономия — это галактика абсурдов (например: «Во время войны Октавиана с Антонием солнце оставалось тусклым на протяжении почти целого года»{750}); однако ему известен такой феномен, как северное сияние{751}, он приводит не слишком отличающиеся от современных данные относительно периода обращения Марса, Юпитера и Сатурна, отводя им соответственно два, двенадцать и тридцать лет, и аргументированно доказывает сферичность земной поверхности{752}. Он сообщает об островах, выступавших из глубин Средиземного моря в современную ему эпоху, и высказывает предположение, что Сицилия и Италия, Беотия и Эвбея, Кипр и Сирия постепенно отделились друг от друга под неторопливым воздействием моря{753}. Он рассуждает о том, насколько трудной и поистине рабской является работа по добыче драгоценных металлов, и с сожалением говорит о том, что для того, «чтобы украсить один-единственный сустав, приходится погубить множество рабочих рук»{754}. Он хотел бы, чтобы железо никогда не было открыто, ибо благодаря железу войны стали еще более ужасными: «словно для того, чтобы смерть поражала человека еще стремительнее, мы приделали к железу крылья и научили его летать»{755} — речь здесь идет о железных метательных орудиях, оперенных кусочками кожи для сохранения устойчивости полета. Следуя Теофрасту, он упоминает под названием anthracitus (антрацит) «камень, который горит», однако больше об угле мы не найдем у него ни слова{756}. Он говорит об «огнестойком полотне», называемом по-гречески asbestion, «которое используют при бальзамировании усопших царей»{757}. Он описывает или перечисляет множество животных, хвалит их сообразительность и сообщает, как предопределить их пол: «Если вам нужны самки, пусть матка животного будет перед случкой обращена на север»{758}. Он посвятил медицине двенадцать удивительных книг, в которых речь идет о целебной силе разнообразных металлов и растений. Книги XX–XXV представляют собой римский гербарий, который благодаря посредничеству средних веков послужил отправной точкой для травников современной медицины. Он знает, как исцелить любой недуг — от отравления и дурного запаха изо рта{759} до «болей в шее»{760}; он перечисляет «стимуляторы полового влечения»{761} и предостерегает женщин от чихания после совокупления, иначе туг же случится отторжение семени{762}. Он рекомендует совокупление как средство от физической усталости, хрипоты, болей в пояснице, слабого зрения, меланхолии и «отчуждения умственных способностей»{763}; предложенная им панацея вполне способна потягаться с дегтярной настойкой епископа Беркли. Посреди подобной бессмыслицы попадается иной раз и полезная информация, особенно часто она касается античной промышленности, манер или лекарств; встречаются и интересные ссылки на атавизм, нефть и перемену пола после рождения. «Муциан рассказывал нам, что однажды он видел в Аргосе человека, носившего тогда имя Аресконт, а прежде именовавшегося Арескусой; что этот человек вышел замуж за мужчину, но вскоре после этого у него выросла борода и появились прочие атрибуты мужского пола, а впоследствии он имел жену»{764}. То здесь, то там мы натыкаемся на ценные соображения; так, например, Гимли (1800 г.) занялся исследованием белены и белладонны и их действиям на зрачок под впечатлением Плиниева пассажа{765}, в котором говорилось об использовании анагаллидового сока перед оперированием больных катарактой{766}. В книге мы найдем драгоценные главы о живописи и скульптуре, которые являются древнейшим и основополагающим обзором античного искусства.
Плиний не ограничил круг своих занятий одной натуральной историей; ему хотелось быть также и философом; и на страницах своего труда он не раз высказывает свои замечания о человечестве. Жизнь животных, думает он, приятней человеческого существования, «потому что они никогда не помышляют о славе, деньгах, честолюбии или смерти»{767}. Они могут учиться, не имея никаких учителей, и им не приходится заботиться об одежде. Они никогда не воюют с представителями своего вида. Изобретение денег стало пагубным для человеческого счастья; из-за них возникли проценты, благодаря которым «немногие могут жить в праздности, когда остальные трудятся»{768}. Отсюда ведет начало возникновение крупных поместий, хозяевами которых являются «отсутствующие землевладельцы», и разрушительное вытеснение возделываемых земель пастбищами. Жизнь, по мнению Плиния, заставляет нас куда чаще страдать, чем радоваться, и смерть — это наше высшее благо{769}. После смерти нас ждет ничто{770}.