Однако непристойность Марциала к нему не пристает. Он столь же непристоен, как и окружавшая его современность, и не сомневается в том, что даже самые благородные девицы не без удовольствия прочтут его стихи в своих будуарах.
Поэтическая свобода того времени допускала и грубости, лишь бы метр и слова были выбраны правильно. Иногда Марциал похваляется собственной развращенностью: «А у меня и листа без непростойностей нет»{816}. Нередко ему становится стыдно за свои вольности, и он начинает нас уверять, что его жизнь чище, чем можно было бы подумать по его стихам.
В конце концов ему надоело расточать комплименты и обрушиваться на недругов, зарабатывая себе этим на хлеб; он стал стремиться к более покойной, здоровой жизни и тосковать по любимым уголкам родной Испании. Ему было уже пятьдесят семь, он был сед и отпустил густую бороду; он так посмуглел под лучами италийского солнца, что, по его словам, никто и не подумал бы, что он родился неподалеку от Тага. Он посвятил Плинию Младшему поэтическую антологию и получил взамен сумму, достаточную, чтобы оплатить проезд до Бильбила. Жители городка радушно встретили его, простив ему грехи ради славы; здесь он нашел менее искушенных, зато более щедрых покровителей, чем в Риме. Добрая дама подарила ему скромную виллу, на которой он провел остаток жизни. В 101 г. Плиний писал: «Я слышу, что умер Валерий Марциал; горюю о нем; был он человек талантливый, острый, едкий; в стихах его было много соли и желчи, но немало и чистосердечия»{817} (перевод М. Е. Сергеенко). Несомненно, в Марциале была какая-то скрытая добродетель, за которую любил его Плиний.
ГЛАВА 15
Рим за работой
14 – 96 гг.
I. СЕЯТЕЛИ
К СЕРЕБРЯНОМУ ВЕКУ относится классический римский сельскохозяйственный трактат — De Re Rustica (65 г.) Юния Колумеллы. Как Квинтилиан, Марциал и Сенека, он был выходцем из Испании; он управлял несколькими поместьями в Италии, а отдыхать ездил в Рим. Он обнаружил, что лучшие земли заняты виллами или парками богачей; земли, немногим им уступающие, отведены под оливковые плантации и виноградники; только самые плохие почвы оставлены под пашню. «Мы предоставили заниматься обработкой земли самым низким своим рабам, и они обращаются с ней по-варварски». Свободные италийцы, полагал он, гибли от изнеженности в городах, тогда как им следовало укреплять себя, работая на земле. «Мы предпочитаем, чтобы наши руки усердно работали в цирках и театрах, а не на хлебном поле или на виноградниках». Колумелла любил землю и чувствовал, что физическая культура деревни здоровее литературной культуры города. Сельское хозяйство — «кровная родственница мудрости» (consanguinea sapientiae). Чтобы привлечь людей к земледельческому труду, он нарядил свою тему в гладкую латынь, а когда речь у него заходила о садах и цветах, из-под его пера изливались вдохновенные стихи.
Именно в это время естествоиспытатель Плиний поспешил произнести несвоевременную эпитафию: latifundia perdidere Italiam — «латифундии погубили Италию». Сходные сентенции мы найдем у Сенеки, Лукана, Петрония, Марциала и Ювенала. Сенека описывал скотные выгоны, которые своей обширностью превосходили иные царства и которыми заведовали рабы. Некоторые поместья, говорит Колумелла, столь велики, что их владельцам никогда не удалось бы объехать их верхом{818}. Плиний упоминает поместье, в котором обитали 4117 рабов, 7200 быков и 257 000 других животных{819}. Земельные переделы, осуществленные Гракхами, Цезарем и Августом, увеличили количество мелких земельных наделов, но многие из них были покинуты во время войн и скуплены богачами. Когда императорская администрация затруднила доступ к богатствам провинций, многим патрициям не оставалось ничего другого, как направить большую часть своих средств на развитие латифундий. Крупные земельные хозяйства распространялись столь быстро оттого, что разведение скота, производство масла и вина позволяли добиваться более высоких прибылей, чем выращивание овощей и зерновых культур, и кроме того, было обнаружено, что скотоводство наиболее эффективно только тогда, когда скот разводится на больших площадях, принадлежащих одному лицу. К концу первого столетия христианской эры эти преимущества были, однако, сведены на нет ростом стоимости рабов и медлительностью и малой производительностью рабского труда{820}. Начинался долгий переход от рабовладельческого к крепостному строю. Так как в мирное время приток военнопленных, которых можно было бы обращать в рабство, иссяк, некоторые крупные землевладельцы вместо того, чтобы использовать в своих хозяйствах рабов, предпочитали разделить поместье на мелкие наделы и сдавать их свободным арендаторам (coloni — «обработчики»), которые обязывались вносить арендную плату и обрабатывать земли своих хозяев. Большая часть «общественного поля» (ager publicus) обрабатывалась теперь именно таким образом. К этому разряду относились и обширные владения Плиния Младшего, который описывает своих арендаторов как здоровых, крепких, добродушных и общительных крестьян — точно таких же вы можете встретить по всей Италии и в наши дни; их характер не переменился, несмотря на все перемены.