На протяжении первого века многие высокие посты занимали вольноотпущенники. Они нередко управляли императорской казной и провинциальными финансами, водными коммуникациями Рима, рудниками, каменоломнями и поместьями императора, а также ведали снабжением военных лагерей. Вольноотпущенники и рабы, почти все греческого или сирийского происхождения, служили управляющими императорских дворцов и удерживали ведущие посты в императорском кабинете. Мелкая промышленность и мелочная торговля все в большей мере контролировалась вольноотпущенниками. Некоторые из них стали крупными капиталистами и землевладельцами; некоторые сосредоточили в своих руках самые большие состояния своего времени. Их прошлое редко могло снабдить их какими бы то ни было нравственными нормами или возвышенными интересами; после выхода на волю деньги превращались во всепоглощающую страсть их жизни; они делали деньги без угрызений совести и тратили их совершенно безвкусно. Петроний жестоко высмеивает их в образе Тримальхиона, и Сенека, не столь озлобленный, не может сдержать улыбки при виде нуворишей, покупающих книги, прельстившись их внешним видом, и никогда эти книги не открывающих{870}. Возможно, эти сатиры представляли собой в какой-то степени ревнивую реакцию касты, которая видела, что ее древние прерогативы и привилегии угнетения и роскоши подвергаются опасности, и не могла без враждебности относиться к людям, которые все в большей мере разделяли с нею ее освященцые временем права и могущество.
Удачи вольноотпущенников могли несколько утешить и обнадежить класс, который выполнял самую значительную часть ручного труда. Белох приблизительно оценивал численность рабов в Риме около 30 г. до н. э. в 400 000 человек, то есть они составляли около половины населения. В Италии их было около полутора миллионов. Если верить застольным говорунам Афинея, некоторые римляне имели до 20 000 рабов{871}. Предложение приказать рабам носить особую одежду было отвергнуто сенатом, ибо в этом случае рабы осознали бы свою многочисленность{872}. Гален считал, что соотношение между свободным и подневольным населением Пергама около 170 г. было три к одному, то есть двадцать пять процентов жителей города были рабами; возможно, эта пропорция была приблизительно такой же и в других городах{873}. Цены на невольничьих рынках колебались от 330 сестерциев за раба, способного трудиться на ферме, до 700 000 сестерциев, которые заплатил Марк Скавр за грамматика Дафниса{874}; средняя цена равнялась в эту эпоху 4000 сестерциев (400 долларов). Восемьдесят процентов занятых в промышленности и мелочной торговле составляли рабы, и большая часть ручной или канцелярской работы в правительственной администрации выполнялась «общественными рабами» (servi publici). Домашние рабы находились в различном положении и владели самыми разнообразными профессиями: среди них были повара, камердинеры, ремесленники, воспитатели, парикмахеры, музыканты, писцы, библиотекари, художники, врачи, философы, евнухи, красивые юноши-виночерпии и уродцы, забавлявшие хозяев своими телесными недостатками; в Риме существовал специальный рынок, где можно было приобрести безногих, безруких или трехглазых людей, гигантов, карликов и гермафродитов{875}. Рабов, занимавшихся домашним хозяйством, часто били, иногда убивали. Отец Нерона убил своих вольноотпущенников из-за того, что они отказывались пить столько, сколько он велел{876}. В гневном пассаже своего сочинения о гневе Сенека описывает «деревянные дыбы и другие орудия пыток, подземные тюрьмы и другие темницы, костры, которыми обкладывают посаженного в яму человека, крюки, на которых подтягивают тело кверху, разнообразные оковы, различные наказания, отсечение членов, клеймение лбов»{877}; все это, очевидно, было обычным в жизни сельских рабов. Ювенал описывает знатную даму, которая истязает рабов, пока ей завивают волосы{878}, а Овидий рисует другую госпожу, которая втыкает булавки в руки своей горничной{879}; однако эти рассказы звучат как литературный вымысел, и их не следует принимать за исторические свидетельства.