Мы всегда находимся под угрозой преувеличить ужасы прошлого в силу той же причины, по которой мы склонны возвеличивать преступность и безнравственность нашего времени: жестокость интересна, так как чрезвычайно редка. В большинстве случаев участь домашнего раба в годы Империи облегчалась тем, что он становился как бы членом семьи, это происходило благодаря взаимной лояльности, прекрасному обычаю, согласно которому в определенные праздники хозяева прислуживали за столом своим рабам, и благодаря безопасности и занятости, неслыханным в наши дни. Они не были лишены радостей семейной жизни, и их надгробия несут на себе столь же нежные надписи, что и надгробия свободных. Одна из эпитафий гласит: «Родители поставили этот памятник Эвкопиону, который прожил шесть месяцев и три дня; нашему самому нежному и милому малышу, который, хотя и не умел еще говорить, был самой большой нашей радостью»{880}. Другие надгробия свидетельствуют о глубочайшей взаимной привязанности между хозяевами и рабами: господин объявляет, что покойный слуга был дорог ему, словно сын; молодой человек из знати оплакивает смерть своей кормилицы; кормилица скорбит о кончине доверенного ей малыша; ученая дама ставит изящный памятник своему библиотекарю{881}. Стаций пишет «Элегию в утешение Флавию Урсу на смерть его любимого раба»{882}. Нередко рабы рисковали жизнью, лишь бы защитить господина; многие из них добровольно следовали за ним в изгнание; некоторые отдавали за него жизнь. Иные хозяева отпускали своих рабов на волю и вступали с ними в брак; иные обращались с ними, как с друзьями; Сенека ел за одним столом со своими слугами{883}. Утонченность манер и чувствительность, отсутствие четкой разделительной грани между господином и рабом, заповеди стоической философии и бесклассовые религии, приходящие с Востока, внесли свой вклад в смягчение рабовладельческих отношений; однако основным фактором являлась экономическая заинтересованность хозяина и рост цен на рабов. Многие рабы ценились за свой высокий профессионализм: они были стенографами, помощниками в научных исследованиях, финансовыми секретарями, управляющими, художниками, врачами, грамматиками и философами. Раб мог во многих случаях самостоятельно заниматься бизнесом, отдавать часть своих заработков хозяину, а остаток придерживать для себя в качестве пекулия — букв, «денежки». Благодаря таким заработкам в обычных условиях раб мог достичь свободы за шесть лет{884}.
Положение рабочих и даже рабов облегчалось в некоторой степени при помощи коллегий, или рабочих организаций. Нам известно большое число таких товариществ этого времени, часто очень специфических; существовали отдельные гильдии трубачей, горнистов, игроков на рожке, на тубе, флейтистов, волынщиков и т. д. Обычно коллегии строились по образцу италийских органов самоуправления: они имели иерархию магистратов, а также одного или нескольких богов-покровителей, которым они посвящали храмы и ежегодные праздники. Как и города, они добивались покровительства со стороны богатых мужчин и женщин, от которых в обмен на комплименты получали финансовую помощь для расходов на пикники, залы для собраний и святыни. Было бы ошибкой видеть в этих ассоциациях предтечи современных профсоюзов; правильнее представлять их чем-то наподобие братских орденов с их бесконечными титулами и должностями, их сердечной веселостью, увеселительными прогулками и скромной взаимопомощью. Богачи часто приветствовали формирование таких гильдий и упоминали их в своих завещаниях. В коллегии все ее члены были «братьями» и «сестрами», а в некоторых из них рабы могли сидеть за одним столом или обсуждать одни и те же вопросы со свободнорожденными. Каждому постоянному члену гарантировались торжественные похороны.
В последнее столетие Республики демагоги из всех слоев общества обнаружили, что многие коллегии легко поддаются на уговоры проголосовать в полном составе за любого предложенного кандидата. Таким образом, ассоциации превратились в политические орудия патрициев, плутократов и радикалов; и их состязание в коррумпированности ускорило гибель римской демократии. Цезарь поставил их вне закона, но они возродились; Август распустил их все, за исключением нескольких, способных приносить пользу; Траян снова их запретил; Аврелий смирился с их существованием; очевидно, они сохранялись повсюду — в рамках закона или нелегально. В конце концов они стали той средой, через которую христианство вошло в римскую жизнь и проникло во все поры римского общества.