Из множества юристов, прошедших такую школу, некоторые неизбежно попадали в число тех, кто продавал свои знания, становясь на сторону неправедного дела{1075}, получая взятки за то, чтобы не слишком усердствовать при защите клиента{1076}, отыскивая лазейки в законах для оправдания любых।преступлений, раздувая ссоры между богачами, затягивая процессы настолько, насколько это им было выгодно{1077}, сотрясая суды и Форум своими устрашающими вопросами и порочащими противника умозаключениями. Вынужденные конкурировать друг с другом ради приобретения новых клиентов, иные юристы стремились создать себе репутацию всеми доступными способами: они важно шествовали по улицам с кипами документов в руках; их окружала свита зависимых от них граждан, а нанятая клака аплодировала их речам{1078}. Для того чтобы обойти старинный Цинциев закон о гонорарах, было открыто такое множество лазеек, что Клавдий легализовал сложившуюся практику, ограничив максимальное вознаграждение юриста за одно дело суммой в 10 000 сестерциев; согласно закону, все деньги сверх этой суммы должны были быть возвращены{1079}. Это ограничение было совсем нетрудно обойти, и мы слышим о некоем жившем при Веспасиане законнике, сколотившем состояние в 300 миллионов сестерциев (30 000 000 долларов){1080}. Как и во все времена, в Риме хватало судей и адвокатов, чьи вышколенные и проницательные умы стояли на службе справедливости и истины, невзирая на гонорары; существование продажных сутяг искупали своим трудом работавшие в те времена великие юристы, чьи имена — самые славные в истории права.
Суды, в которых рассматривались дела правонарушителей, могли принимать различные формы: слушания проводились единственным судьей или магистратом, а также сенатом, народными собраниями и императором. Вместо того чтобы вынести дело на рассмотрение единственного судьи, магистрат имел право избрать при помощи жребия (итоги жеребьевки могли в известной мере корректироваться согласно пожеланиям истца и ответчика) судебное жюри практически любой численности, но чаще всего состоявшее из пятидесяти одного или семидесяти пяти членов, которых надлежало избрать из списка коллегии судей, содержавшего 850 имен сенаторов и всадников. Деятельность двух особых судов являлась непрерывной: речь идет о суде децемвиров, или «десяти судей», которые разбирали дела о гражданском статусе, и суде центумвиров, или «ста судей», которые разрешали споры, касавшиеся имущества или завещаний. Заседания этих судов были открыты для публики, судя по описанию Плинием Младшим огромной толпы, которая собралась выслушать его речь, обращенную к коллегии центумвиров{1081}. Ювенал{1082} и Апулей{1083} жалуются на судебные проволочки и продажность судей, но их негодование свидетельствует о том, что речь шла об исключительных случаях.
Процессы отличались такой свободой речи и действий, какие невозможно представить в современном суде. Каждая из сторон могла призвать на помощь несколько юристов; одни из них специализировались на сборе доказательств, другие на том, чтобы представить эти доказательства суду и публике.
Прения фиксировались письменно различными клерками (notarii, actuarii, scribae), которые зачастую владели приемами стенографии. Марциал говорил об иных писцах: «Сколь бы стремительной речь ни была, их руки еще быстрей»{1084}. Плутарх рассказывает о том, что стенографы записывали речи Цицерона со слуха, часто его этим огорчая. Опрос свидетелей проводился согласно освященным временем прецедентам. Послушаем образцового Квинтилиана:
При допросе свидетеля прежде всего следует знать, к какому человеческому типу он принадлежит. Ведь робкого свидетеля можно запугать, глупца — перехитрить, гневливца — спровоцировать, тщеславного — одолеть лестью. Ловкого и владеющего собой свидетеля следует сразу же дискредитировать, представив его злобным упрямцем; а если его прежняя жизнь небезупречна, доверие к нему можно подорвать, выдвинув против него скандальные обвинения{1085}.