Античный биограф описывает его как высокого и изящного, с завитыми волосами и «густой бородой, скрывавшей пятна на его лице»{1105}; с этого времени все римляне носили бороды. Он обладал крепким телосложением и держал себя в форме при помощи постоянных упражнений, в первую очередь охоты; несколько раз он своими руками убивал львов{1106}. В его личности было столько разнородных качеств, что любое описание неизбежно окажется путаным. Мы слышим о том, что он бывал «суровым и веселым, забавным и серьезным, чувственным и осторожным, жестким и добродушным, жестоким и милосердным, обманчиво простым, всегда и во всем разным»{1107}. Его ум был быстр, беспристрастен, скептичен и проницателен, однако он с уважением относился к традиции — ткани, связующей поколения. Он читал и восхищался стоиком Эпиктетом, посмеивался над оракулами, заигрывал с магией и астрологией, поощрял государственную веру и прилежно исполнял обязанности верховного понтифика. Он бывал учтив и непреклонен, иногда кровожаден, обычно добр; возможно, эти противоречия вытекали из необходимости приспосабливаться к обстоятельствам. Он навещал больных, помогал несчастным, увеличил вспомоществование для вдов и сирот и был щедрым покровителем художников, писателей и философов. Он хорошо пел, танцевал, играл на арфе, был хорошим живописцем, посредственным скульптором. Он написал несколько больших книг — грамматику, автобиографию, пристойные и непристойные стихотворения{1108} — на латыни и греческом. Греческую литературу он предпочитал латинской и простую латынь старика Катона ценил выше, чем гладкое красноречие Цицерона; под его влиянием многие авторы страстно полюбили теперь архаический стиль. Он поставил во главе основанного им университета профессоров, чей труд оплачивался государством, и построил для них величественный Атеней — соперника Александрийскому Музею. Ему нравилось собирать вокруг себя ученых и мыслителей, озадачивать их вопросами и смеяться над их спорами и противоречиями. Мудрейшим из представителей этого философского придворного круга был Фаворин из Галлии; когда друзья подтрунивали над ним за то, что в споре он уступил Адриану, он ответил, что человек, за спиной которого стоят тридцать легионов, просто обязан всегда оказываться правым{1109}.
Наряду с этими многообразными интеллектуальными интересами Адриану был свойствен безошибочный практицизм. Следуя примеру Домициана, Адриан доверял своим вольноотпущенникам только второстепенные функции, избирал для деятельности в правительстве всадников с безупречной репутацией и проверенными способностями и сформировал из них и сенаторов concilium, который собирался на регулярные заседания, посвященные рассмотрению политических дел. Для того чтобы пресечь коррупцию или обман при уплате налогов, он ввел должность поверенного в делах казначейства, или advocatus fisci. Результаты не замедлили сказаться: при том, что налоги остались на прежнем уровне, доходы весьма возросли. Он лично следил за деятельностью каждого правительственного подразделения и, как и Наполеон, поражал их руководителей детальным знанием обстановки во вверенной им области. «Его память была выдающейся, — пишет Спартиан, — он писал, диктовал, слушал и беседовал с друзьями в одно и то же время»{1110}. Впрочем, распространенность данного мотива вызывает сомнения в достоверности рассказа. Под опекой Адриана и благодаря расширению поддержки со стороны гражданских органов Империя в эту эпоху управлялась, вероятно, лучше, чем когда бы то ни было до или после. Ценой, которую приходилось платить за это административное рвение, были разбухание бюрократического аппарата и «мания к регулированию», которая все более приближала принципат к абсолютной монархии. Адриан соблюдал все установленные формы сотрудничества с сенатом; тем не менее его ставленники и их распоряжения все глубже вторгались в сферы, бывшие некогда прерогативой этого «собрания царей». Он был слишком увлечен решением стоявших перед ним проблем, чтобы предвидеть, что его эффективная, но все шире распространяющаяся бюрократия станет со временем непосильным бременем для налогоплательщиков. Напротив, он верил в то, что в рамках правового устройства, разработанного его правительством, каждый житель Империи сможет проложить себе дорогу благодаря собственному таланту и способный человек сможет без помех переходить из класса в класс.