Среди всех этих внутренних неурядиц стало известно, что племена, обитавшие вдоль Дуная — хатты, квады, маркоманы, язиги, — переправились через реку (167 г.), разбили двадцатитысячный римский гарнизон и беспрепятственно устремились в Дакию, Ретию, Паннонию, Норик; что некоторые из них перешли через Альпы, победили все армии, направленные против них, осадили Аквилею (близ Венеции), угрожали Вероне и опустошали тучные поля Северной Италии. Никогда еще германские племена не проявляли такого единства и не представляли для Рима столь непосредственной угрозы. Марк действовал с неожиданной решительностью. Он отказался от радостей философии и выступил на войну, которая будет, предвидел он, самой важной из римских войн со времен Ганнибала. Он шокировал Италию, рекрутируя в армию полицейских, гладиаторов, рабов, разбойников и варварских наемников, пополнив ими поредевшие после войны и мора легионы. Даже боги содействовали его начинаниям: он попросил жрецов чужеземных культов принести жертвы ради благополучия Рима согласно их обрядам; а сам он сжигал у алтарей такие гекатомбы, что имела хождение записка, отправленная ему белыми быками, которые умоляли его не слишком усердствовать ради победы: «Если ты победишь, мы пропали»{1145}. Чтобы собрать средства для войны без повышения налогов, он продал на Форуме с аукциона гардеробы, предметы искусства и драгоценности императорских дворцов. Он принял ряд важных оборонительных мер — укрепил пограничные города на всем протяжении от Галлии до Эгеиды, блокировал проходы в Италию и подкупил германские и скифские племена, чтобы те ударили по агрессорам с тыла. С энергией и отвагой, заслуживавшими восхищения в человеке, который ненавидел войну, он вымуштровал свою армию, превратив ее в дисциплинированную военную силу, возглавил легионы и в ходе полной трудов кампании, разработанной с выдающимся стратегическим мастерством, отогнал захватчиков от Аквилеи и преследовал их до берегов Дуная, пока не пленил или не уничтожил почти всех.
Он понимал, что этим германская угроза не отведена окончательно; но решив, что на какое-то время безопасность обеспечена, он вернулся вместе с коллегой в Рим. По пути Луций умирает от апоплексического удара, и молва, которая, как и политика, не ведает сострадания, нашептывала, будто его отравил Марк. С января по сентябрь 169 г. император отдыхал дома от трудов, которые едва не сломили его хрупкое тело. Он страдал от болей в желудке, которые иной раз настолько ослабляли его, что он даже не мог говорить; он боролся с болезнью, питаясь чрезвычайно умеренно — легко перекусывая раз в день. Те, кто знал, в каком состоянии он находится и чем питается, удивлялись его трудам во дворце и на поле брани и могли только констатировать, что решимость позволяет наверстывать ему то, в чем отказала ему природа. В некоторых случаях он призывал к себе знаменитейшего врача эпохи — Галена из Пергама, — которого ценил за то, что тот прописывал императору естественные, простые снадобья{1146}.
Возможно, череда внутренних неприятностей наряду с политическим и военным кризисами усугубили его недуг и сделали его стариком уже в сорок восемь. Его жена Фаустина, чье прелестное личико дошло до нас на множестве скульптурных портретов, едва ли испытывала восторг от того, что ей приходится делить ложе и стол с воплощением философии; она была полным жизни созданием, которое стремилось жить более радостной жизнью, чем мог предложить ее положительный супруг. Городские слухи обвиняли ее в неверности; мимы высмеивали Марка, выставляя его рогоносцем и даже перечисляя имена его соперников{1147}. Как и Антонин в случае с Фаустиной-матерью, Марк молчал; он даже продвигал по службе предполагаемых любовников жены, оказывал Фаустине всевозможные знаки любящего внимания, обожествил ее после смерти (175 г.) и благодарил в своих «Размышлениях» богов за «столь покладистую и любящую жену»{1148}. Мы не располагаем доказательствами, на основании которых могли бы осуждать ее{1149}. Из четырех детей, которых она ему подарила и о которых он говорит с неизменной и страстной нежностью в письмах к Фронтону, один ребенок — девочка — умер в детстве; оставшаяся в живых дочь страдала от выходок Луция и вдовствовала после его смерти. В 161 г. у Марка родились сыновья-близнецы; один из них умер сразу после родов, вторым был Коммод. Любители скандалов утверждали, что им наградил Фаустину некий гладиатор{1150}, и всю свою жизнь Коммод делал все возможное, чтобы оправдать эти подозрения. Но в детстве он был весьма миловиден и силен; Марк испытывал к нему простительную слабость, представлял его легионам в манере, символически наводившей на мысль о том, что он представляет им своего преемника, и нанял лучших римских учителей, чтобы сделать его пригодным к несению обязанностей императора. Юноша предпочитал постигать науку винопития, танца, пения, охоты и фехтования; он развил в себе вполне понятное отвращение к книгам, ученым и философам, наслаждаясь общением с гладиаторами и атлетами. Вскоре он превзошел всех своих приятелей в искусстве лгать, кровожадности и грубости речи. Марк был слишком добр, чтобы проявить необходимое величие, обуздав сына или отказавшись от него. Он продолжал надеяться, что воспитание и ответственность отрезвят его и сделают настоящим царем. Одинокий император, изнуренный, с нечесаной бородой, с глазами, утомленными от забот и бессонницы, отвернулся от жены и сына и обратился к решению задач управления и войны.