Дух императора позволил придать своеобычную форму искусству и нравам его времени. Игры стали менее кровавыми, законы стали больше заботиться о слабых, браки были теперь более прочными и счастливыми. Безнравственность, конечно же, никуда не исчезла; в меньшинстве люди предавались распутству открыто, а в большинстве предпочитали таиться, как это и бывает во все времена; однако имморализм, достигший своего пика при Нероне, стал клониться к закату после его смерти и больше не был моден. Мужчины и женщины возвращались под сень старинной религии или становились приверженцами новых; философы одобрительно кивали головами. В эту эпоху Рим буквально кишел ими — приглашенными, привеченными или терпеливо переносимыми Аврелием; они использовали на полную мощь преимущества, которые предоставили им его власть и щедрогы, ими был полон двор императора, им доставались должности и пожалования, они читали бесчисленные лекции и открыли множество школ. В лице своего державного ученика они подарили миру титана и разрушителя античной философии.
V. ИМПЕРАТОР-ФИЛОСОФ
За шесть лет до своей смерти Марк Аврелий сидел в своей палатке, стараясь сформулировать свои мысли о человеческом существовании и предназначении. Мы не можем с уверенностью утверждать, что Та eis heauton — «К себе» — предназначалось к опубликованию; вероятно, так и было, ибо даже святые тщеславны и даже самые великие люди действия способны переживать минуты слабости, когда они решаются сесть за написание книги. Марк не был искушенным писателем; все, чему его научил Фронтон, было теперь для него бесполезным, так как он писал на греческом; кроме того, эти «Золотые Мысли» составлялись в промежутках между походами, боями, мятежами и лишениями; мы должны простить императору их отрывочность и бесформенность, частые повторения одних и тех же замечаний, попадающиеся кое-где банальности. Эта книга драгоценна прежде всего своим содержанием — своей нежностью и прямотой, своими полубессознательными откровениями языческо-христианской, одновременно античной и средневековой души.
Как и большинство мыслителей того времени, Аврелий видел в философии не спекулятивное описание бесконечности, но школу добродетели и образ жизни. Он не беспокоится о том, чтобы открыть свои мысли о Боге; иногда он говорит, словно агностик, признаваясь в собственном незнании; однако даже сделав уступку философии, он относится к традиционной вере с бесхитростным благочестием. «Для чего мне такая жизнь, — спрашивает он, — жизнь во вселенной без богов и Провидения?»{1194}. Он говорит о божестве то в единственном, то во множественном числе, с тем же безразличием, какое слышится в Книге Бытия. Он приносил публичные молитвы и жертвы старым богам, однако в своих укромных мыслях был пантеистом, находившимся под глубоким впечатлением от упорядоченности космоса и мудрости Бога. Он обладал индуистским ощущением взаимозависимости мира и человека. Он дивился тому, что дети вырастают из столь крохотного семени, восхищался тем, насколько чудесным событием является образование органов, укрепление телесных сил и разума, возникновение желаний под действием крохотного кусочка пищи{1195}. Он верил, что, будь мы на это способны, мы уловили бы во вселенной ту же упорядоченность и творческую силу, которую столь отчетливо видим в человеке. «Все вещи переплетены друг с другом, и эта связь священна… Всем наделенным сознанием существам присущ общий разум; один и тот же бог проникает все, одна субстанция, один закон, одна истина… Или ты думаешь, что зримый порядок есть только в тебе, а Целое не знает порядка?»{1196}
Он согласен с тем, что нелегко согласовать зло, страдания, заведомо незаслуженные несчастья с существованием благого Провидения; однако мы не можем судить о месте какого бы то ни было элемента или события во всеобщности вещей, пока не познаем целого; а кто может претендовать на подобную широту взгляда? Поэтому с нашей стороны было бы дерзостью и нелепостью судить мир; мудрость заключается в признании нашей ограниченности, в стремлении стать частичкой, гармонирующей с миростроем, в попытке ощутить присутствие Разума под покровами видимого мира и в добровольном с ним сотрудничестве. Для того, кто встал на такую точку зрения, «все свершающееся совершается согласно справедливости», то есть природному ходу вещей{1197}. Не может являться злом ничто существующее по природе{1198}. Для понимающего человека все естественное — прекрасно{1199}. Все, что есть, предопределено вселенским разумом, имманентной логикой мироздания; каждая его часть должна радостно смиряться со своей скромной ролью и судьбой. «Невозмутимость (пароль умирающего Антонина) проистекает из добровольного принятия того, что назначено тебе природой целого»{1200}.