После того как юноша изучил ремесло делания палаток и получил образование в местной синагоге, отец послал его в Иерусалим, где, по словам Павла, он был «воспитан у ног Гамалиила в неукоснительном следовании Закону»{1695}. По общему мнению, Гамалиил был внуком Хиллела; он стал преемником Хиллела на посту председателя синедриона и развивал традиции истолкования Закона в терпимом к человеческой слабости духе. Более строгие фарисеи были шокированы, обнаружив, что он высоко ценил даже женщин-язычниц{1696}. Он был столь учен, что иудеи, которые с большим уважением относятся к учености, называли его «украшением Закона» и наградили его первого (после него этой чести удостаивались только шесть человек) титулом rabban — «наш наставник». От него и других Павел научился тому изощренному и утонченному, порой казуистическому и запутанному, способу толкования Библии, который разгуляется на страницах Талмуда. Несмотря на то, что Павел был посвящен в эллинизм, он до конца своих дней оставался по духу и характеру иудеем, не сомневался в боговдохновенности Торы и гордо отстаивал богоизбранность евреев как посредников человеческого спасения.
Он описывает себя как «малопримечательного внешне»{1697} и добавляет: «И чтоб я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтоб я не превозносился»{1698} (синодальный перевод). Ничего более конкретного о своем недуге он не говорит. Предание изображает пятидесятилетнего Павла согбенным, лысым и бородатым аскетом, с широким лбом, бледным лицом, строгим выражением лица и проницательными глазами. Дюрер представил его именно таким на одном из величайших рисунков всех времен. Однако в действительности все эти описания — литература и искусство, а не история.
Его разум относился к типу, часто встречающемуся среди евреев: он был скорее глубоким и страстным, чем мягким и любезным, скорее эмоциональным и образным, чем объективным и беспристрастным; он был могуч в действии, ибо был узок в мысли. Даже в еще большей мере, чем Спиноза, он был «отравлен Богом», охвачен религиозным энтузиазмом в буквальном смысле этого слова — имел «бога внутри». Он верил в свою боговдохновенность, в то, что наделен даром совершать чудеса. Кроме того, он был человеком практичным, способным проводить кропотливую организаторскую работу и проявлял нетерпеливое терпение, учреждая и охраняя христианские общины. Как и во многих других, его достоинства и недостатки были едва ли не союзниками и не могли существовать друг без друга. Он был порывист и отважен, догматичен и решителен, властен и энергичен, фанатичен и творчески одарен, горд перед людьми и смирен перед господом, способен и к яростному гневу, и к нежнейшей любви. Он советовал своим последователям «благословлять преследующих вас», но был способен высказать и такое пожелание: пусть его противники — «партия обрезания» — «сами себя оскопят»{1699}. Он знал свои недостатки, боролся с ними и умолял новообращенных «быть снисходительным к моему неразумию»{1700}. Постскриптум к его Первому посланию к Коринфянам превосходно очерчивает его характер: «Мое Павлово приветствие собственноручно. Кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет отлучен: Господь наш грядет. Благодать Господа нашего Иисуса Христа с вами, и любовь моя со всеми вами во Христе Иисусе. Аминь». Он был именно таким, каким и должен был быть тот, кто совершил то, что совершил он.