Вторым по значимости после ограничения рождаемости фактором, обусловившим сокращение численности населения, являлись истребительные эпидемии, революции и войны. Во время чумы 260–265 гг. болезнь коснулась почти каждой семьи; в Риме, сообщают очевидцы, на протяжении многих недель умирало по пять тысяч человек{1951}. Кампанские москиты выигрывали свою войну против людей, вторгшихся в Понтинские болота, и малярия подтачивала силы богатых и бедных Лация и Тосканы. Бойни войн и революций, а возможно, также и результаты применения контрацепции, абортов и инфантицида сказывались не только на численности, но и на качестве населения: самые способные женились позднее остальных, имели меньше детей, чем остальные, и погибали первыми. Государственные раздачи ослабляли бедных, роскошь — богатых, а длительный период мира лишил все классы полуострова воинских качеств и умений. Германцы, населявшие теперь Северную Италию и пополнявшие ряды армии, физически и морально превосходили потомков коренного населения; если бы время допустило медленную ассимиляцию, они, возможно, впитали бы классическую культуру и влили свежие силы в италийскую кровь. Но время не проявило подобной щедрости. Кроме того, население Италии давно уже было разбавлено примесями восточных народов, физически уступавших римскому типу, хотя, возможно, духовно превосходивших его. Стремительно размножающиеся германцы были неспособны понять классическую культуру, не принимали ее, не прививали ее детям; стремительно размножающиеся выходцы с Востока в большинстве своем стремились к сокрушению этой культуры; римляне, владевшие ею, жертвовали ею ради благ, приносимых бездетностью. Рим был побежден не варварским нашествием извне, но ростом внутреннего варварства.
Распад был ускорен моральным разложением. Мужественный характер, сформировавшийся благодаря суровой простоте и поддерживаемый верой, смягчился под лучами богатства и ослаб в атмосфере свободы неверия. Представители средних и высших классов располагали теперь достаточными средствами, чтобы поддаться искушению, и остановить их было способно лишь осознание связанных с этим неудобств. Перенаселенность городов умножила число контактов и препятствовала осуществлению действенного надзора; иммиграция свела в одно место сотни культур, отличительные признаки которых истирались, порождая безразличие. Моральные и эстетические стандарты снижались, не в силах противостоять магнетизму толпы; вырвавшись на волю, разбушевались половые инстинкты, в то время как политическая свобода умирала.
Величайший из историков считал, что главной причиной падения Рима явилось христианство{1952}. Ибо эта религия, доказывал он и его последователи{1953}, разрушила древнюю веру, сообщившую римской душе ее нравственный характер, а римскому государству — его устойчивость. Христианство объявило войну классической культуре — науке, философии, литературе и искусству. Реалистичный стоицизм римской жизни оно разбавило расслабляющим восточным мистицизмом; оно отвратило людские умы от забот об этом мире, заставив их обратиться к обессиливающему приуготовлению к некой космической катастрофе, и соблазнило их искать индивидуального спасения в аскетизме и молитве, в противовес коллективному спасению, достижимому через преданность государству. В то время как солдатские императоры боролись за сохранение единства Империи, христианство это единство окончательно подорвало; оно отговаривало своих приверженцев от занятий государственной деятельностью и от несения воинской службы; оно проповедовало этику непротивления и мира, когда ради выживания Империи требовалось проявить волю к войне. Победа Христа стала смертью Рима.
В этом суровом обвинительном акте есть доля правды. Христианство невольно внесло свою лепту в религиозный хаос, который способствовал появлению на свет той нравственной сумятицы, что несет известную ответственность за крушение Рима. Но рост христианства был скорее следствием, чем причиной увядания Рима. Распад древней религии начался задолго до рождения Христа; в сочинениях Энния и Лукреция она подвергалась нападкам куда более резким, чем в произведениях любого другого языческого автора, жившего после них. Моральное раздробление началось после покорения Римом Греции и достигло кульминации при Нероне. После этого римские нравы стали исправляться, и этическое влияние христианства на римскую жизнь было преимущественно благотворным. Христианство росло столь стремительно именно потому, что Рим уже умирал. Люди потеряли веру в государство не потому, что христианство призывало их держаться в стороне, но потому, что государство защищало богатство от бедности, воевало ради захвата рабов, облагало налогами труд в интересах роскоши и оказалось неспособным защитить свой народ от голода, эпидемий, нашествий и лишений; им простительно, что они отвернулись от Цезаря, проповедующего войну, к Христу, проповедующему мир, от невероятной жестокости к небывалому милосердию, от жизни без надежды и достоинства к вере, скрашивавшей их бедность и уважавшей их человеческую природу. Не христианство сокрушило Рим; за это оно ответственно ничуть не больше, чем варварское нашествие; Рим был пустой оболочкой, когда восстало христианство и разразилось нашествие.