Милосердию оставалось мало места в этой рассудительной жизни. Обычаи гостеприимства сохранились как средство взаимного облегчения тягот путешественников, потому что постоялые дворы были немногочисленны и находились на значительном расстоянии друг от друга. Однако симпатизирующий римлянам Полибий сообщает, что «в Риме никто ничего никому не отдает, если у него есть возможность этого избежать»{146}. Несомненно, это все же преувеличение. Молодежь была вежлива по отношению к старикам, но в общем вежливость и изящество стали частью римского быта только на закате Республики. Нравы и манеры определялись войной и завоеваниями; люди часто оставались невежами, с которыми трудно было общаться; зато они были готовы убивать без угрызений совести и принять смерть без жалоб. Военнопленные продавались в рабство тысячами, если они не были царями или военачальниками; последних обычно казнили во время триумфа победителя или на досуге умаривали голодом. В деловом мире эти качества проявлялись с более привлекательной стороны. Римляне любили деньги, но Полибий (около 160 г. до н. э.) описывает их как деятельных и порядочных людей; обычный грек, пишет греческий автор, редко удержался бы от присвоения общественных денег, и не имеет значения, сколько чиновников было бы поставлено следить за ним; в то же время римляне расходовали огромные суммы общественных средств, а случаи доказанной нечистоплотности были весьма редки{147}. Отметим, однако, что закон, призванный положить конец предвыборным злоупотреблениям, был принят в 432 г. до н. э. Римские историки сообщают, что политическая чистота была особенно характерна для трех первых столетий существования Республики{148}, но вызывает законные подозрения тот факт, что они столь усердно расхваливают Валерия Корва, который после отправления двадцати одной магистратуры вернулся на свои поля таким же бедняком, каким уходил когда-то; столь же подозрительны похвалы Курию Дентату, который не принял участия в дележе добычи, достававшейся его войску от врага, как и похвалы Фабию Пиктору и его спутникам, которые передали государству все дары, полученные ими во время своего пребывания в качестве послов в Египте. Друзья одалживали друг другу значительные суммы, отказываясь от процентов. Римское правительство неоднократно вело себя вероломно в отношении других государств, и во внешней политике Империя была более честна, чем Республика. Но сенат отверг предложение посмотреть сквозь пальцы на отравителей Пирра и предупредил царя о готовящемся покушении. Когда после каннского сражения Ганнибал отправил в Рим десятерых пленников, чтобы те обсудили вопрос о выкупе 8000 своих оставшихся в плену товарищей, взяв с них слово вернуться, все, кроме одного римлянина, сдержали свое обещание; сенат приказал схватить десятого, заковал его в железа и вернул к Ганнибалу, который, говорит Полибий, «не столько был рад своей победе, сколько впал в уныние при виде стойкости и величия духа римлян»{149}.
Если подвести итог сказанному, нужно будет сказать, что римлянин, получивший обычное для того времени воспитание, был благонравен, консервативен, предан государству, трезвомыслящ, почтителен, упорен, практичен, строг. Подчинение дисциплине доставляло ему радость, и он не был склонен фетишизировать свободу. Он повиновался приказам умело и беспрекословно. Он воспринимал как должное то обстоятельство, что правительство могло потребовать от него отчета не только о доходах, но и о личной жизни и ценило его лишь в меру полезности государству. Он не доверял индивидуальности и исключительным способностям. В нем не было ни обаяния, ни живости, ни текучей плавности аттического грека. Он преклонялся перед характером и волей, как грек — перед свободой и интеллектом; организованность была его коньком. Он был настолько лишен воображения, что даже не сумел создать своей мифологии. Совершив над собой некоторое усилие, он мог полюбить прекрасное, но редко был способен его созидать. Он не нуждался в чистой науке и с подозрением смотрел на философию, которая казалась ему разрушительницей древних верований и образа жизни. Его жизнь не требовала от него понимания ни Платона, ни Архимеда, ни Христа. Он умел только одно — править миром.