Как и в случае с Римом, этрусские города имели поначалу монархическую форму правления, затем власть перешла в руки олигархов, выходцев из «первых семейств»; постепенно собрание состоятельных граждан приобрело право ежегодно выбирать магистратов. Насколько мы можем понять из погребальных рисунков и рельефов, это было вполне феодальное общество: аристократия владела землей и роскошествовала, потребляя прибавочный продукт, вырабатывавшийся виллановскими крепостными и захваченными на войне рабами. Такая организация общества позволила отвоевать земли Тосканы у лесов и болот, а система сельскохозяйственной ирригации и городской канализации далеко превзошла современные ей греческие образцы. Этрусские инженеры посредством дренажных каналов выводили из водоемов избыточные воды и прокладывали дороги через холмы и скалы{12}. Не позднее 700 г. до н. э. этрусская промышленность стала разрабатывать медные копи на западном побережье и добывать железо на Эльбе; железная руда перерабатывалась в Популонии, а затем полученные железные слитки продавались по всей Италии{13}. Этрусские купцы наладили торговлю на всей акватории Тирренского моря, импортировали янтарь, олово, свинец и железо из Северной Европы по Рейну и Роне, переправлялись через Альпы и продавали этрусские товары во всех крупных портах Средиземного моря. Около 500 г. до н. э. этрусские города принялись чеканить свою монету.
Мы встречаем изображения этих людей в их погребениях. Они невысокого роста и крепко сбиты, у них крупные головы (деталь, пожалуй, анатолийского происхождения), их тела красновато-коричневого цвета, особенно у женщин, впрочем, румяна — вещь такая же древняя, как и сама цивилизация{14}. Этрурянки славились своей красотой{15}. Лица мужчин иногда утонченны и благородны. Цивилизация достигла уже значительных высот: в могилах находят образцы зубных протезов{16}; зубоврачебное искусство, как и терапевтика и хирургия, было завезено из Греции и Египта{17}. И мужчины и женщины носили длинные волосы; бороды этрусков были тщательно ухожены. Одежда следовала ионийскому стилю: нательная рубашка напоминала хитон, верхнее одеяние стало впоследствии римской тогой. Мужчины любили украшения ничуть не меньше, чем женщины, и их погребения изобиловали драгоценностями.
Если судить по ярким изображениям на гробницах, жизнь этрусков, подобно жизни критян, была закалена битвами, смягчена роскошью и украшена пирами и играми. Мужчины вели войны с энтузиазмом и практиковали различные мужские виды спорта. Они охотились, сражались с быками на арене и управляли колесницами, иногда по четырем лошадям, по опасной трассе. Они метали диск и дротик, прыгали с шестом, бегали, боролись, боксировали и сражались в гладиаторских боях. Жестокость отличала эти игры, ибо этруски, как и римляне, считали опасным позволять цивилизации слишком далеко уйти от грубости. Менее героические личности размахивали гантелями, бросали кости, играли на флейте или танцевали. Сцены пьяного веселья сменяют росписи в гробницах. Иногда это были симпозиумы только для мужчин, с пьяными беседами; Время от времени они показывают представителей обоих полов, богато одетых, возлежащих парами на изящных кушетках, которые едят и пьют, им прислуживают рабы и которых развлекают танцоры и музыканты{18}. Иногда трапеза украшена любовными объятиями.
Вероятно, в данном случае речь идёт о куртизанке, соответствующей греческой гетере. Если верить римлянам, молодым женщинам Этрурии, подобно женщинам греческой Азии и самурайской Японии, разрешалось получать приданое путём проституриона{19}; персонаж Плавта обвиняет девушку в том, что она «пытается, по-тоскански, заслужить брак, стыдясь своего тела»{20}. Тем не менее, женщины пользовались высоким статусом в Этрурии, и картины изображают их как влиятельных фигур во всех сферах жизни. Родство прослеживалось по линии матери, что вновь указывает на азиатское происхождение{21}. Образование не ограничивалось мужчинами, поскольку Танаквиль, жена первого Тарквиния, была сведуща в математике и медицине, а также в политических интригах{22}. Феопомп приписывал этрускам обобществление женщин{23}, но никаких подтверждающих свидетельств этой платоновской утопии до нас не дошло. На многих фотографиях запечатлены сцены супружеского согласия и семейной жизни, а также дети, резвящиеся в счастливом неведении.