Согласно Цицерону, слушатели наградили эти строки аплодисментами{211}. Энний перевел или переложил «Священную историю» Эвгемера, который доказывал, что боги были просто умершими героями, обожествленными народным чувством. Он также не устоял и перед определенного рода теологией, потому что объявлял, что душа Гомера, пройдя через многие воплощения, в том числе побывав Пифагором и павлином, теперь поселилась в теле Энния. Он написал яркую эпическую историю Рима от Энея до Пирра, и эти Анналы были вплоть до Вергилия национальной поэмой Италии. От нее дошло лишь несколько фрагментов, самый знаменитый из которых — это строка, которую не уставали повторять римские консерваторы:
С точки зрения метрики эта поэма произвела настоящую революцию: она заменила «распущенный» сатурнийский стих Невия струящимся и гибким гекзаметром — размером греческой эпической поэзии. Энний отлил латинский язык в новые мощные формы, насытил свои строки плотью мысли и в методе, словаре, тематике и идеях стал прямым предшественником Лукреция, Горация и Вергилия. Чтобы увенчать свой творческий путь, он написал трактат о вкусной пище и умер от подагры в возрасте семидесяти лет, успев написать гордую автоэпитафию:
Энний преуспел во всех формах, кроме комедии. Возможно, он относился к философии слишком серьезно, забывая свой собственный совет: «Человек должен заниматься философией, но не перехватывать через край»{213}. Народ справедливо предпочитал смех философии и сделал Плавта богачом, оставив Энния в бедняках. На том же основании он не слишком поощрял римских трагиков. Трагедии Пакувия и Акция встретили одобрение аристократии, равнодушие народа и со временем были забыты.
В Риме, как и в Афинах, пьесы представлялись вниманию публики государственными должностными лицами и давались либо на религиозных праздниках, либо на похоронах выдающихся граждан. Театр Плавта и Теренция представлял собой деревянные подмостки, на которых находились декорации (scaena), а перед ними округлая орхестра, или платформа для танцев; задняя половина этого круга образовывала проскений, или сцену. Эта непрочная конструкция разбиралась по окончании праздника, как и эстрады ревю сегодня. Зрители стояли или сидели под открытым небом на стульчиках, которые принесли с собой, или на корточках. До 145 г. до н. э. в Риме не было ни одного постоянного театра, пусть даже деревянного и без крыши, но с расположенными полукругом сиденьями в греческом стиле. Никаких входных билетов не существовало; на спектакли могли приходить рабы, но садиться им не позволялось; женщины должны были оставаться в задних рядах. Аудитория этого времени была, наверное, самой грубой и невосприимчивой в истории драмы — это была толкающаяся, шумная толпа олухов; грустно видеть, как часто прологи просят зрителей сидеть потише и вести себя поприличнее и как часто приходится повторять грубые шутки и банальные мысли, чтобы они были поняты. В некоторых прологах авторы просят матерей оставить детей дома, или грозят шумной ребятне взбучкой, или напоминают женщинам, что не следует так много болтать; такие обращения встречаются даже в середине опубликованных пьес{214}. Если в ходе представления неподалеку устраивался кулачный бой или появлялись канатоходцы, то хочешь не хочешь, а пьесу приходилось прерывать до тех пор, пока более захватывающее зрелище не подходило к концу. В финале римской комедии слова Nunc plaudite omnes («А теперь похлопайте») или что-нибудь в том же роде давали понять, что пьеса закончилась и настал черед аплодисментов.
Самой сильной стороной римской сцены была игра актеров. Обычно главную роль исполнял постановщик, свободнорожденный; остальные артисты были по большей части греческими рабами. Всякий гражданин, который становился актером, автоматически терял свои гражданские права — обычай, доживший до времен Вольтера. Женские роли игрались мужчинами. Так как в эту эпоху публика была не слишком многочисленна, актеры не носили масок, но довольствовались румянами и париками. Около 100 г. до н. э., когда зрителей стало значительно больше, выяснилось, что для различения персонажей маска совершенно необходима. Она называлась персона (persona), очевидно, от этрусского слова, обозначавшего маску, — phersu. Персонажи стали называться dramatis personae — «драматическими масками». Трагедийные актеры носили высокие башмаки, или котурны (cothurnus), комики — низкие сандалии (soccus). Драматические партии пелись под флейту, иногда специальными певцами, в то время как актеры исполняли пантомиму.