И это правда; однако она столь запутанна и так зависит от неправдоподобных совпадений и открытий, что тот, кому не по нраву интрига, лишенная жизни, вправе не обратить на нее внимания. То, что делало эти комедии столь популярными, это не их истершиеся сюжеты, но изобилие смешных ситуаций и шальных шуток, столь же едких, как и шекспировские, это множество шумливых непристойностей, это целая галерея падших женщин и время от времени прорывающаяся чувствительность; публика могла рассчитывать на то, что в каждой пьесе она найдет любовь, соблазнение, статного и доблестного героя и раба, гораздо более смышленого, чем все остальные персонажи, вместе взятые. Уже здесь, почти у самых своих истоков, римская литература соприкасается с миром простого человека и благодаря греческим приемам достигает такого реализма в изображении повседневности, какого латинская поэзия больше никогда не знала.
Возможно, именно в год смерти Плавта (184 г. до н. э.) в Карфагене родился Публий Теренций Афр. Его родители были, вероятно, финикийцами с примесью африканской крови. Нам не известно ничего о его жизни вплоть до того момента, когда он появляется в Риме как раб Теренция Лукана. Этот сенатор заметил талант робкого мальчика, дал ему образование и отпустил на волю. В благодарность юноша взял себе имя бывшего хозяина. Нас трогают римские манеры того времени, когда мы узнаем о том, как «бедно и плохо одетый» Теренций пришел домой к Цецилию Стацию, чьи комедии, ныне утраченные, доминировали тогда на римской сцене, и прочитал ему первую сцену «Девушки с Андроса». Цецилию стихи так понравились, что он пригласил поэта отобедать вместе с ним и с восхищением дослушал комедию до конца{219}. Вскоре о Теренции узнали Эмилиан и Лелий, которые стремились придать его стилю те черты отшлифованной латыни, которые были так дороги их сердцу. Из-за этого возникли слухи, будто пьесы Теренция пишет за него Лелий, — слухи, которые сам автор тактично и благоразумно ни опровергал, ни подтверждал{220}. Подвигнутый на это, видимо, уважительным эллино-фильством Сципионова кружка, Теренций старался более близко придерживаться греческих подлинников, давал своим пьесам греческие названия, избегал римских аллюзий и считал себя скромным переводчиком{221}, явно недооценивая свои действительные заслуги.
Мы не знаем, как была принята публикой пьеса, так понравившаяся Цецилию. «Свекровь» (Hecyra), написанная Теренцием следующей, провалилась, потому что зрители сбежали с нее смотреть медвежьи бои. Фортуна улыбнулась ему в 162 г. до н. э., когда он написал свою самую знаменитую пьесу — «Сам себя наказывающий» («Heauton Timoroumenos»). В ней рассказывалась история отца, запретившего сыну жениться на возлюбленной; сын, несмотря на запрет, поступил по-своему; отец лишил его наследства и прогнал из дома, а затем в порыве раскаяния отказался притрагиваться к своему богатству и жил в бедности и заботах. Сосед предлагает ему выступить в роли примирителя; отец спрашивает того, почему он принимает так близко к сердцу чужие печали; сосед произносит в ответ ту всемирно известную максиму, которая была встречена дружными аплодисментами:
На следующий год «Евнух» был встречен так хорошо, что был сыгран в один день дважды (крайне редкое по тем временам явление) и принес Теренцию 8000 сестерциев (1200 долларов) за несколько часов{222}. Спустя несколько месяцев появилась новая комедия «Формион», названная по имени остроумного слуги, который спасает своего хозяина от родительского гнева и послужит Бомарше моделью крепыша Фигаро. В 160 г. до н. э. на играх, устроенных по случаю погребения Эмилия Павла, была сыграна последняя пьеса Теренция «Adelphoe», или «Братья». Вскоре после этой постановки автор отплывает в Грецию. На обратном пути он заболел и умер в Аркадии двадцати пяти лет от роду.
Его поздние пьесы были не слишком популярны, так как эллинизм полностью овладел его сердцем. Ему недоставало живости и искрометного юмора Плавта; он никогда не стремился затрагивать в своих произведениях римский быт и нравы. В его комедиях не было ни черных злодеев, ни отчаянных шлюх; свои женские персонажи он изображал с нежностью, и даже его проститутки не чужды добродетели. В его комедиях было немало изящных, энергичных строк и запоминающихся фраз: hinc illae lacrimae («вот откуда эти слезы»), fortes fortuna adiuvat («смелым судьба помогает»), quot homines tot sententiae («сколько людей, столько мнений») и сотни других; однако для того, чтобы их оценить, требовалось обладать склонным к философии разумом или литературным чутьем, которые, как обнаружил этот африканский раб, начисто отсутствовали в среде римского плебса. Тому не было дела до этих комедий, оказывавшихся на поверку чуть ли не трагедиями, до этих прекрасно выстроенных, но несколько медлительных сюжетов; ему были неинтересны необычные персонажи Теренция, их неторопливые беседы и слишком правильная речь. Особенно отталкивали именно правильность языка и чистота стиля. Кажется, будто зрители почувствовали, что между римской литературой и римским народом произошел непоправимый разрыв. Цицерон, который был слишком близок по времени Катуллу, чтобы разглядеть его, и слишком разумен, чтобы не получить удовольствие от Лукреция, находил Теренция самым тонким поэтом Республики. Цезарь был более справедлив в своем приговоре, когда он восхвалял «любителя чистой речи», но в то же время сожалел об отсутствии у Теренция vis comica — «мощи смеха», называя его dimidiatus Menander — «половинным Менандром». И тем не менее Теренций добился по крайней мере одного: этот семитический инородец, вдохновленный Лелием и Грецией, сделал из латинского языка такой совершенный инструмент, благодаря которому в следующем столетии окажется возможной проза Цицерона и поэзия Вергилия.