В этих обстоятельствах вряд ли нам следует порицать женщин за то, что они так легкомысленно стали относиться к брачным обетам и искать во внебрачных связях романтику или страсть, которых так недоставало замужеству по политическому расчету. Конечно, даже среди богатых большинство женщин оставались порядочными; однако новая свобода нанесла удар по patria potestas (власти отцов) и старинной семейной субординации. Римские женщины располагали теперь той же свободой передвижения, что и мужчины. Они облачались в прозрачные шелка, привезенные из Индии и Китая, и обшарили всю Азию в поисках благовоний и драгоценностей. Брак cum manu вышел из употребления, и женщины разводились с мужьями так же легко, как мужья с женами. Все больше женщин искали самовыражения в занятиях искусством: они учили греческий, изучали философию, писали стихи, читали публичные лекции, играли, пели, танцевали и открывали литературные салоны; некоторые занялись бизнесом; некоторые становились практикующими врачами или юристами.
Клодия, жена Квинта Цецилия Метелла, была самой выдающейся из тех дам, что дополняли своих мужей непрерывным рядом cavalieri serventi. Она была чрезвычайно озабочена правами женщин; шокировала представителей старшего поколения, появляясь на людях вместе со своими друзьями-мужчинами даже после выхода замуж; встречаясь со знакомыми, она обращалась к ним с приветствием, иногда при всех целовала их, вместо того, чтобы опустить глаза и изъявить преданность и покорность, как, по мнению римлян старой закалки, должна была вести себя приличная женщина. Она приглашала отобедать с ней своих кавалеров, и ее муж оставлял их наедине с рыцарственностью Маркиза дю Шатле. Цицерон, которому, правда, невозможно в этом отношении доверять, говорит о ее «любовных связях, прелюбодеяниях и разврате, ее песнях и музыке, ее ужинах и пирушках в Байях — на суше и на море»{282} Она была умной женщиной, способной грешить с неотразимой прелестью, однако она недооценивала мужской эгоизм. Каждый любовник, пока его вожделение не было насыщено, требовал ее всю без остатка, и каждый становился ее смертельным врагом, стоило ей найти себе нового друга. Так, Катулл (если его Лесбией была именно она) пачкал ее похабными эпиграммами, а Целий, намекая на стоимость услуг самых дешевых проституток, называл ее на судебных слушаниях quadrantaria — «женщиной, которая стоит четверть асса» (полтора цента). Она обвинила его в стремлении ее отравить. Он нанял своим адвокатом Цицерона, и великий оратор, не колеблясь, обвинил ее в кровосмешении и убийстве, восклицая, однако, «что он отнюдь не враг женщин, особенно тех, для которых все мужчины — друзья». Целий был оправдан, а Клодия была наказана за несчастье быть сестрой Клодия — самого радикального лидера в Риме и непримиримого врага Цицерона.
IV. ВТОРОЙ КАТОН
Посреди всей этой испорченности и распущенности выделялся лишь один человек, твердо державшийся старинной морали. Марк Порций Катон Младший нарушил заповедь своего пращура, изучив греческий; благодаря этому он познакомился со стоицизмом, которому вместе с республиканскими убеждениями он хранил нерушимую верность всю жизнь. Он получил в наследство 120 талантов (432 000 долларов), но изо всех сил старался жить просто и скромно. Он давал деньги в долг, но не брал процентов. Ему не хватало грубоватого юмора своего предка, и часто он неприятно поражал, даже пугал людей тем, что казалось упрямой нравственной несокрушимостью и несвоевременной апелляцией к моральным принципам. Само его существование являлось обвинительным актом, которому не было прощения. Людям хотелось, чтобы он согрешил хоть самую малость, и проявил тем самым хоть какое-то уважение к привычкам человечества. Они должны были возликовать, когда он, чуть ли не с киническим пренебрежением к женщине как к «живому инструменту», «одолжил» свою жену Марцию другу Гортензию — развелся с нею и присутствовал на ее бракосочетании с оратором, — а позднее, после смерти Гортензия, принял ее обратно{283}. Он не мог стать народным любимцем, потому что был безжалостным врагом всякой нечестности, неумолимым защитником patria potestas, еще менее снисходительным censor moralium (цензором нравов), чем сам Катон Старший. Он редко смеялся и улыбался, не делал никаких усилий, чтобы казаться любезным, и резко обрывал тех, кто дерзал обратиться к нему со словами лести. Он потерпел поражение на консульских выборах потому, говорил Цицерон, что действовал так, будто живет в идеальном государстве Платона, а не в Риме «среди отбросов потомков Ромула»{284}.