Это с одной стороны. А с другой, какой бы прекрасной ни была идея, но они все-таки живые люди. И Саше вовсе не хотелось навсегда прощаться с Артуром. Конечно, виноваты в этом личные пристрастия, но Саше больше нравилось предложение Хромого. Кто угодно, только не Аргур...
— Стоп, — сказал он больше самому себе. — А если использовать другой вариант? Предположим, Артур сдается. Я не сомневаюсь, что ему поверят — он умеет убеждать. Но мы не станем списывать на него не только убийства — вообще ничего. Против него лично не будет никаких улик, кроме сфабрикованных нами же. должны же его за что-то арестовать. Сначала мы убедим следствие, что Артур невиновен в том, за что его взяли, а после начнем всячески мешать следствию относительно других наших. И получится, что Артур действительно наш лидер, но улик против него нет, так что его не то что расстрелять — сажать не за что. Нет, посадят обязательно, но не так надолго.
— Мой план немного отличается, — сказал Маронко. — Пусть он идет под следствие. Тот из отряда Алексея, кому терять нечего, берет на себя основную тяжесть последней перестрелки — остальные дела доказать намного сложнее, и мы не позволим, чтобы удалось расследовать хоть одно из наших старых дел. Пока идет следствие, мы находим подход к ближайшему окружению Генпрокурора и предлагаем компромисс: они судят Артура и всю компанию со всем подобающим такому событию шумом, выносят им такой приговор, какой им заблагорассудится, после чего все осужденные пишут кассационные жалобы, и им тихо, при закрытых дверях, смягчают приговор. Но это большой риск: бюрократы в аппарате Генпрокурора могут заупрямиться, а без них не отменишь «вышки».
— Смотря сколько им заплатить, — заметил Слон.
— Да сколько ни плати, — встрял Хромой. — Шура, если их не та муха укусит, они от миллиарда откажутся. Я с этим столкнулся, когда моих людей Лысый подставил. Вспомни Муравича. — (Имя этого судьи не только в Организации, но и во всей криминальной Москве стало символом необъяснимого упрямства). — А кстати, его кто-то из наших ликвидировал или сторонние?
— Борис, слишком много знать — вредно для здоровья, — назидательно сказал Артур. — Нет его — и спи себе спокойно. Вернемся ко мне. Я считаю, что мне необходимо сдаться хотя бы потому, что это развяжет вам руки. А далее — я играю свою игру, вы — свою. Удастся ваш план — значит, я из тюрьмы выйду на пенсию либо займусь обучением молодежи. Нет — значит, судьба у меня такая. Смотрите на вещи проще, в конце концов. Я не незаменимый. И уж лучше пойду под расстрел, чем погибну так, как Пеликан. — Он презрительно фыркнул. — Быть зарезанным скальпелем, да еще и неопытным грабителем... Если и умирать, то так, чтобы на том свете со стыда не сгореть и чтобы никто зубы не скалил над твоим трупом.
Саша отвернулся, скрывая невольную улыбку. Хорошее выражение, можно понимать его по-всякому. Особенно если вспомнить его собственную привычку именно скалиться, только не над трупом, а за секунду до того, как человек погибает.
— Итак, к чему же мы пришли? Подытожив все, что вы предложили, мы получили примерно такой сценарий. Артур сдается практически невиновным, кто-то берет на себя основную тяжесть, мы мешаем следствию, находим всем лучших адвокатов, добиваемся смягчения возможно большего числа приговоров. Какие возражения?
— Оставим как рабочий, — сказал Хромой. — Артуру не завтра идти, ему еще легенду надо приготовить, всех, кто за решеткой, оповестить не помешает, чтоб в показаниях разногласий не было. Это месяц или два.
— Еще один вопрос. Добровольцы, — сказал Слон. — Артуру команду собрать надо, и по Москве подобающий сплетняк пустить не лишним будет, чтобы все честь по чести выглядело. А то мы скажем, что разбиты, а осведомители скажут — ничего подобного.
- Добровольцы, - задумчиво протянул Маронко. — Н-да... Узнайте, кто не слишком рвется всю жизнь быть связанным с нами. Это законный повод уйти на «пенсию». От добровольцев требуется играть роли личной охраны, «шестерок», посредников, то есть серьезных наказаний не предвидится. Смотрите внимательно, чтобы никто из них не находился в розыске. И не берите молодежь. Во-первых, они ошибок наделают, во-вторых, они нам здесь понадобятся. Где-то от тридцати до сорока лет. За семьи и будущее они могут не волноваться.