И Цицерон немедленно принимает меры. Легионам, стоявшим недалеко от Рима, дается предписание подавить мятежные силы в Этрурии.
История с письмами отдает явной провокацией.
Историк Том Холланд в книге «Рубикон. Триумф и трагедия Римской Республики» выдвигает версию о том, что предателем был сподвижник Катилины Целий Младший, сын банкира Целия Руфа. Сам Холланд называет свою же гипотезу безумной и пытается дать психологическую мотивацию возможному поступку Целия, находя ее в идеализме и одновременно в честолюбии последнего. В пользу этой версии свидетельствует якобы то, что единственная известная нам личность, тесно связанная с Цицероном, Крассом и Катилиной является Целий. В предисловии к книге Холланда рекомендуют как историка-энциклопедиста, а также мастера психологического мотивационного портрета исторических деятелей. Однако при всей красочности гипотезы она несколько отдает дешевой конспирологией — взаимоотношения между римскими политиками по критерию «тесноты связей» дали бы фору студенческому общежитию, оказавшемуся на необитаемом острове.
Если взять за отправную точку известный нам вопрос «кому выгодно?», то первым подозреваемым должен был оказаться сам Цицерон. Холланд сквозь зубы признает, что Цицерон мог пойти на многое, чтобы заставить Катилину подставиться. В том числе и вынудить его к рассылке писем.
Но разве человек, в данный момент являющийся реальным правителем Рима, человек, который не гнушается использовать любовниц сенаторов в качестве осведомителей, а также легко вербующий соратников Катилины, не мог сам надиктовать эти письма и разослать по некоторым адресам, заодно проверив, как адресат отреагирует?
Или же Красс оценил финансовые риски в случае победы Каталины и понял, что вторые проскрипции могут ему дорого обойтись, да и обещания простить всем долги тоже звучат подозрительно, и надиктовал эти письма, чтобы сорвать заговор и самому выйти из него с минимальным ущербом?
В детективных романах автором провокации должен был бы оказаться тот, на кого меньше всего подумают. Например, Гай Юлий Цезарь, которому надоело ждать, пока Катилина колеблется, и подвигнуть его на любые действия, а там видно будет. Но жизнь, как правило, проще и скучнее детективных романов.
Самое вероятное — «трое первых и самых влиятельных в Риме людей — Марк Красс, Марк Марцелл и Метелл Сципион» — собрались вместе и решили, что идея заговора скисла, или же, прикинув возможные доходы и убытки, решили, что первые не покроют вторые. Приняв решение, они договорились с Цицероном, как быстро погасить мятеж в зародыше. Остальное — дело техники.
А если уж копнуть глубже, то можно назвать и Клодия Пульхра, который не так давно пытался засудить Катилину за его делишки в провинции, но неудачно. Клодий и есть тот самый персонаж, чем-то напоминающий Цезаря, и к нему, Клодию, мы еще вернемся.
Впрочем, любознательный читатель может и сам предложить несколько не менее правдоподобных версий — скудная информация о тех днях дает простор воображению. Для нас же достаточно, что заговор Каталины стал причиной одного из самых блестящих образцов ораторского искусства, а также некоторых выражений, вошедших в плоть и кровь нашего языка.
Речь идет о «Первой речи против Луция Каталины».
Вслушайтесь в чеканные фразы Цицерона, которыми он начал свою речь 8 ноября 63 года до P. X.:
«Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине, ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания сената, ни лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был, кого созывал, какое решение принял?».