— С тобой я не пойду ни в кафетерий, ни куда-либо еще, пока ты не скажешь мне, что ты рассказывала Мелани Молоуни о папочке.
— Бетани, мы с Мелани никогда не говорили о твоем отце. Это действительно так. Мне даже не позволяли взглянуть на книгу.
— Я тебе не верю. Как же ты могла убирать в доме и не заметить рукописи?
— Поверь мне. Мытье окон и дверей занимало все мое время.
— Послушай, Элисон, давай заключим с тобой сделку. Я сделаю все, чтобы заполучить эту рукопись или, по крайней мере, выяснить, где она находится. Ты работала в этом доме и знаешь, где Мелани держала свои вещи. Ты знаешь этого Тодда Беннета, который работал вместе — с ней. Помоги мне защитить папу. Ему семьдесят пять лет, и он не заслуживает того, чтобы люди копались в его жизни. Как только книга увидит свет, я уже ничего не смогу сделать. Но если ты поможешь мне теперь, если ты поможешь мне достать рукопись, я позволю тебе вернуться в газету. И буду платить тебе за статьи в два раза больше.
И что же мне теперь делать? Если я отдам Бетани рукопись, я получу назад свою работу. Но если я оставлю рукопись у себя, то смогу выяснить, кто убил Мелани, и полицейские оставят меня в покое. Как же я так вляпалась, думала я. Как же я так вляпалась в это чужое дерьмо?
— Я не смогу помочь тебе, Бетани, — сказала я, забирая с дивана пальто и перчатки.
— Тогда нам больше не о чем разговаривать, — сказала она, повернулась на каблуках и пулей вылетела из кабинета. Наверное, она побежала в кафетерий докупить еще пончиков.
Я еще раз посмотрела на портрет отца и дочери над письменным столом Бетани и вздохнула. Где же мой отец, ведь он так мне нужен. Где Сеймур Ваксман, милый, неискушенный человек, создавший свой приносящий доход бизнес по производству матрасов без того, чтобы переступать через людей или обманывать их? Где этот человек, который не смог позволить себе посещать колледж, но работал до седьмого пота, чтобы это могла делать я? Где человек, который потакал прихотям моей матери только потому, что знал — это доставит ей удовольствие? Его нет, но он не забыт. И никогда не будет забыт. Мне стало смешно, когда я представила себе картину, на которой были бы изображены мы с отцом. Представляю, Сей Ваксман, Король матрасов, добрый парень из Куинс, и Элисон Ваксман Кофф, принцесса, ставшая горничной. Но, вместо того, чтобы стоять на прекрасной яхте, мы бы расположились напротив бывшей фирмы «Симмонс Бьюти Рест», граничащей со складом, на стене которого красовался бы большой плакат с лозунгом компании — «Спите спокойно. Спите крепко». При этих мыслях я почувствовала комок, подступивший к горлу. Несмотря на всю власть и престиж сенатора Элистера Даунза, я ни за что не променяла бы на него моего отца, Короля матрасов.
В шесть часов, когда я приехала к дому 89 в переулке Пинк Клауд, шел снег. В этом доме последние пятнадцать лет жила моя мама, вдова Ваксман. Он располагался в так называемом «Еврейском квартале» Лэйтона и представлял собой строение в стиле Тюдоров с пятью спальнями. Он был расположен на пяти акрах самой безупречной земли нашего города. По соседству располагались единственные в Лэйтоне синагога и гастроном.
Я поплотнее закуталась в свое черное шерстяное пальто, страшно жалея о норковой шубе, быстро добежала до входной двери и позвонила. Меня впустила нынешняя горничная моей матери, женщина с Ямайки по имени Нора Смол.
— Миссис Ваксман смотрит телевизор, — сказала Нора, провожая меня в гостиную, где, устроившись на софе, моя мама смотрела видеозапись одой из серий «Как меняется мир». Моя мама часто записывала свою любимую мыльную оперу, когда клубная игра в канасту или сеанс у мсье Марка совпадали с дневным показом по телевизору.
— Привет, мам, — сказала я и зашлась в кашле. Как обычно, мама курила одну сигарету за другой и в гостиной висел такой густой дым, что маму едва было видно. Не говоря уже о том, что дышать было просто невозможно. Но, несмотря на дымовую завесу, я смогла разглядеть, что мама была безупречно одета и смотрелась этакой пригородной матроной в своем черном шерстяном платье от Альберта Ниппона и черных лакированных туфлях. Ее длинную, худую шею украшало золотое ожерелье, которое гармонировало с золотым браслетом на левом запястье. На левой руке она все еще носила обручальное кольцо с бриллиантом, которое ей подарил мой отец. Ногти покрывал свежий маникюр персикового цвета. На губах была такого же цвета помада. Ее седеющие пепельно-белые волосы до подбородка, которых каждые четыре недели касался мсье Марк, были, как обычно, подстрижены под пажа и так залиты лаком, что никакой, даже самый сильный ветер не смог бы разметать ее прическу. Она нарядилась, подумала я. Ее костюм назывался «Я старею, но у меня все еще есть деньги». Ну что же, вздохнула я. У всех нас есть свои костюмы.