Женщина счастливо смеётся и твёрдой рукой наливает вторую рюмку, с тревогой отмечая быстрое убывание водки в четвертушке.
– На Колыму его… чукотскую литературу охранять! – Морщится она от водки и лезет в ящик стола за спичками.
Вытаскивает оттуда большой открытый конверт, из которого на зелёное сукно стола выпадают три бумажных пакетика. Хаютина разворачивает первый с надписью «Зиновьев», там – сплющенная пуля, с недоумением смотрит на два других – «Каменев» и «Смирнов». Страшная догадка приходит ей в голову, когда из недр ящика появляется полицейский «Вальтер».
– Ёжик… – Простонала она, сжимая в ладони ребристую рукоятку.
Неожиданно пистолет дёрнулся в её руке, раздался выстрел, пороховые газы обожгли щёку, а с потолка посыпалась штукатурка. Дверь распахнулась, в кабинет влетает бледная Валентина, в два прыжка пересекает кабинет и ловким встречным движением рук, как ножницами, вышибает повернувшийся в её сторону, вслед за взглядом Хаютиной, «Вальтер».
– Таня! – на весь дом гремит голос няни (в кабинет заглядывает стряпуха со сковордкой в руке). – Держи её за руки.
Две девушки легко подхватили вдруг ослабевшую хозяйку, ощупали её на предмет повреждений и, ничего не найдя, потащили в спальню Валентины.
– Открой ей рот! – Командует старшая, прижатая к кровати Хаютина не сопротивляется.
Стряпуха большими пальцами сильно нажимает на челюсти перед ушами хозяйки, её тесно стиснутые зубы расходятся. Няня просовывает около клыка толстое лезвие, захваченного из кабинета костяного ножа для разрезания газет.
– Там в тумбочке бутылочка! – Кричит она заглянувшему на шум охраннику. – Накапай десять капель в мензурку. А-а-а! (Видит его неуклюжие попытки помочь). Держи ей руки! (Вливает белую жидкость в рот хозяйке). Вот так, всё… иди-иди… теперь сами справимся.
Из глаз Хаютиной потекли крупные слёзы, но прежде чем её мысли спутались, она успела проследить взглядом путь почти полной бутылки с иностранной этикеткой обратно в тумбочку.
Московская область, Видное.
Сухановская тюрьма НКВД.
20 июня 1937 года. То же время
– Смена планов… – Фриновский кладёт на рычаг телефонную трубку и тяжело опускается на стул в кресло начальника колонии, который предоставил свой кабинет высокому начальству из главного управления госбезопасности. – срочно готовь записку по Чаганову для наркома. Он будет докладывать на пленуме.
– В каком ключе? – Пытается понять задачу Люшков. – Он ни в чём не сознаётся… Думаю, что без физического воздействия мы ничего не добьёмся. Нужна санкция.
– Санкция… – раздражается начальник. – Как бы нас козлами отпущения не сделали. Чёрт его знает кто там на пленуме верх возьмёт.
– Что такое? – Навострил уши подчинённый.
– Такое… – ворчит Фриновский. – похоже большая драчка у них намечается, а у нас будут чубы трещать. Давай поступим так, пусть твой лейтенант состряпает бумагу: перепишет там чего в МУРе накропали, ты же, ступай к начальнику колонии и прикажи, чтоб перевёл сюда несколько уголовников и поместил их в одну камеру с Чагановым. Сам не марайся, пускай они дадут ему ума, если будет упираться.
– Он не сможет своей властью, – качает головой Люшков. – надо через главное управление лагерей решать.
– Нет нельзя, – трёт красные глаза начальник. – тут надо неофициально. Ты Плинера (замначальника ГУЛАГ) знаешь?
– Знаю, конечно.
– Вот и попроси его… пусть переведёт с десяток особоопасных с целью изоляции от… в общем сам знаешь, не мне тебя учить. Главное чтобы, в случае чего, на тебя никто пальцем не показал.
– Как быть с арестом Чаганова? – Спрашивает подчинённый безразличным тоном. – Если завтра утром не предъявим обвинение, то по закону надо будет его выпускать…
– Нет, отпускать его нельзя. Придумай чего-нибудь… ты в этих делах – мастак. Люшков в задумчивости начинает грызть ноггти, показывая редкие жёлтые зубы, Фриновский с надеждой смотрит на него.
– Есть одна мысль… – Отрывается он от своего занятия. – Вы помните, Михаил Петрович, у убитой хахаль был из артистов – Жжёнов, которого взяли на связи с американским атташе?
– Припоминаю что-то… – Неуверенно отвечает тот.
– Скользкий тип, – воодушевляется Люшков. – но если ему предложить скостить срок, то наверняка согласится подтвердить, что Чаганов поддерживал связь с американцем через него и убитую.
– Та-ак, это хорошо, – Подаётся вперёд Фриновский, потирая руки. – только как это нам поможет?
– Всё просто, – с трудом скрывает удивление тупостью начальства подчинённый. – сейчас имеем два преступления: первое – уголвное, а второе – политическое. По первому, в соответствиии с уголовно-процессуальным кодексом РСФСР, если в течениии 24 часов не предъявлено обвинение, то задержанный Чаганов должен быть освобождён, то по второму – арест определяется установленными правилами. Обычно это 48 часов, но повторяю – это не закон, затяжку сроков можно объяснить сложностями при сборе доказательств.
– Делай так, да побыстрее! Нарком ждёт эту бумагу в Кремле на пленуме.
«В камеру отвели. Решили не форсировать событий»?
Зябко передёргиваю плечами, несмотря на летнюю жару в узкой монашеской келье прохладно. Сажусь на низенький, грубо сбитый из неоструганых досок, топчан, стараясь не касаться кирпичной стены с облупившейся штукатуркой.
«Или замышляют что-то»?
Судя по тому, как быстро появился здесь в тюрьме Киров, но при этом ему меня только показали, не позволив нам поговорить, пока руководство НКВД не встало твёрдо на чью-либо сторону в конфликте между основными силами ЦК. Не вашим – не нашим. Если бы Ежов присоединился к оппозиции, то со мной бы уже не церемонились, силой выбивая нужные показания. А если – к «сталинцам», то могли бы и меру пресечения заменить на домашний арест.
«Ждёт кто выйдет победителем на пленуме? Тогда мне сейчас ничего не грозит. А потом? Плохо то, что никак повлиять на развитие ситуации я не могу. Виноват ли я в что оказался в таком положении? Конечно, нет. Уже просто своим ярким появлением в этом мире я привлёк пристальное внимание различных групп, борющихся за власть: у нас в стране и за границей. Попал в команду власть имущих, вызвав ненависть их оппонентов. Рано или поздно они бы нанесли свой удар, тут от меня ничего не зависело. Со своей строны я сделал многое чтобы внутри команды подняться наверх, предолел немало барьеров, заработал авторитет. Пожалуй сделал всё что мог и сейчас мне остаётся сидеть ровно и ждать когда большие дяди решат твою судьбу… Ждать, да! Но сидеть-то я не обязан»! Решительно через голову стягиваю гимнастёрку и начинаю делать комплекс упражнений, специально разработанный для меня Олей, которым я обычно начинаю свой день: плавные наклоны и повороты, упражнения на растяжку сменяются резкими ударами кулаком и открытой ладонью и ногой. Привлечённый моими громким выдохами, надзиратель осторожно отодвигает шторку тюремного «волчка».
– Ки-и-и… Ай! – Едва успеваю закончить «уширо» (удар ногой с разворота), выпрямиться и поставить руки на пояс.
Подорительный глаз Макара, выглянувший из темноты, видит своего бывшего начальника, по пояс голого и босого, делающего гимнастику.
– Ну и кто из нас умнее? – Бубнит он из-за двери.
Скромно помалкиваю: глупо злить человека, приносящего тебе еду. (Мой живот заурчал). Потом представил как Макар со смаком плюёт мне в тарелку и есть сразу расхотелось. Заканчиваю упражнения и начинаю по-сталински ходить по камере взад-вперёд, мысли сразу прояснились. Пытаюсь восстановить в памяти события последних суток и «покадрово» – эпизод в квартире.
Москва, Кремль,
Свердловский зал.
20 июня 1937 года, 17:00