Маша засмеялась. Настя смотрела на нее без улыбки.
– История в «Ожерелье» очень трагична.
– А, по-моему, это смешно. Глупо и смешно. Пошлая жизнь глупого человека, что может быть комичнее?
– Возможно, твой внезапный цинизм? – скривила губы Настя. – Такие рассуждения и это выражение лица совсем тебе не идут.
– Мне следовало лучше заботиться о себе. К сожалению, у меня глупое сердце и совершенно нет здравого смысла. Иногда я представлю себя сидящей за высокой стеной, в таком знаешь, индивидуальном донжоне, который защищает меня от всего, что способно задеть извне. Из этой позиции очень просто наблюдать за жизнью. Она течет мимо тебя, течет…
– Ах, вот оно что! А говоришь, уроков не извлекла. Тебя, как я посмотрю, можно поздравить. Нашла способ закрыться и взирать на все с холодным равнодушием? – Настя еще раз коротко посмотрела на задумчивую Машу, а потом заявила: – Знаешь, что детка? Твоя проблема в том, что у тебя действительно нет ни капли здравого смысла – ты даже саму себя не способна обмануть. Жалкое создание! Никогда не пойму и не приму причину твоих душевных изломов, но ты глубоко ошибаешься, полагая, что защищена в этой своей эфемерной крепости… Какая чушь! О чем ты заставляешь меня говорить? Надеюсь, это не заразно. Еще, чего доброго, заделаюсь поэтом или сентиментальным мечтателем. Вся эта образность, ты знаешь, не для меня. Но если тебе удобней справляться с пошлой жизнью, сидя в воображаемом донжоне, да бога ради! Я уж точно не стану тебе мешать. В конце концов, у каждого человека должно быть в душе тайное убежище. Да хоть меня взять. Мое убежище напоминает цветущий сад и забито очаровательными вещами. Я люблю представлять себя в кресле-качалке, греющейся на солнце, попивающей чаек из фарфоровых чашечек и погладывающей из-под широкополой шляпы на пасторальные пейзажи… Смешно? Во всяком случае, это лучше, чем прятаться за воображаемым глухим забором и бичевать свою грешную душу.
Маша молчала, не зная, что ответить, но Настя даже не обратила на это внимания. Она больше не отрывала взгляда от дороги. Ее встревоженное еще минуту назад лицо приняло привычное выражение.
– Ты нагородила больше, чем я способна переварить. Ты же знаешь, я всегда готова поговорить с тобой на любые темы, даже высокодуховного содержания – о смысле жизни, извлеченных уроках, о карме и предопределении, о поисках самоё себя, но поверь мне, все это такая дичь, в которую не стоит углубляться. Там, где другой блеснет в поверхностной интеллектуальной риторике, ты увязнешь по уши. Просто живи свою жизнь и радуйся тому, что имеешь. Ты ведь всегда находишь, за что быть благодарной.
– Ты любой пафос сведешь на нет, – проворчала Маша.
– Избави меня боже от драматичных мизансцен! – в притворном испуге воскликнула Настя.
***
Илюшка пошел в садик и садик ему не понравился. Две недели Маша забирала его в одиннадцать утра, стремясь приучить сына к новому этапу в его жизни постепенно, но ничего хорошего из этого не выходило. Едва они приходили в группу, Илюшка начинал плакать. Материнское сердце обливалось кровью всякий раз, когда Маша оставляла сына и торопливо закрывала за собой дверь. Через две недели воспитатели сообщили родителям, что дети более-менее адаптировались и теперь ясельная группа вошла в привычный рабочий режим, так что Маша получила возможность официально вернуться на работу.
Возвращение ее вышло не таким радужным, как представлялось. Первые недели душевного подъема сменились привычной рутиной и суетой. За два с лишним года Маша отвыкла от сидячей работы. Ей было тяжело проводить целые дни за монитором компьютера. Спину к концу дня ломило, а от усталости все чаще болели глаза. Ее угнетала однообразная картина за окном – серые дома, серый асфальт, серое небо – затяжная осень сыпала унылыми дождями и последние краски ноября постепенно выцветали, жухли и облетали последние листья с оголившихся деревьев. Город чем дальше, тем больше погружался в тусклые сумерки, пока, наконец, не настало время, когда бледный свет низкого и холодного солнца появлялся лишь на несколько коротких часов.
Каждый Машин вечер проходил однообразно. Иногда, устав от темноты за окном и навалившихся забот, она бросала все дела и устраивала себе и Илюшке дискотеку. Включала погромче глупые, но заводные песни, и принималась скакать и прыгать под музыку, пока в изнеможении не падала на диван под громкий Илюшкин смех и возмущенный лай Локи.