Между тем последние теплые дни бабьего лета сменились холодными затяжными дождями. За какие-то две-три недели багряная листва облетела, а трава пожухла, оголяя сырую землю. Солнце больше не показывалось, его бледный далекий диск лишь иногда угадывался в пелене туч, но чаще они, серые, низкие, скрадывали дневной свет.
Это затяжное безвременье было худшей порой года. Сырой пасмурный город действовал на Машу удручающе. Каждый раз по дороге на работу и обратно она с грустью смотрела на желтые угрюмые дома, тусклое небо, канал с черной холодной водой. Безрадостные картины петербургской осени действовали на нее угнетающе, вселяя в душу тревогу и необъяснимую тоску. Ее вера начала таять. Пугаясь собственных мыслей, Маша воскрешала в памяти проведенное с Илюшей время, когда они были только вдвоем и счастливы – две ночи и всего один день – и убеждала себя, что он тоже помнит о них: невозможно, чтобы нежность и любовь, которую они дарили друг другу, не оставили следа в его сердце, не запали в душу.
Однажды ночью она проснулась от того, что стало нечем дышать. Оказалось, слезы заливают лицо, а под щекой мокрая подушка. Маша села на постели, потом встала и несколько секунд стояла, не зная, куда идти и что делать. Оглушающая тишина пустой квартиры давила на уши, причиняя почти физическую боль. Чтобы как-то ее побороть, Маша включила телевизор и час спустя уснула под шумные рекламные ролики.
***
Вскоре Настя стала замечать, что Маша часто что-то бормочет себе под нос. К молчаливости и задумчивому виду подруги она уже привыкла, но до сих пор ей не приходилось видеть, как та разговаривает сама с собой.
– Ты чего? – как-то спросила она. – Что ты там бормочешь?
– Да прицепилось, постоянно в голове крутится… Знаешь, есть такие стихи: «И в сердце растрава, и дождик с утра. Откуда бы, право, такая хандра? О дождик желанный, твой шорох – предлог душе бесталанной всплакнуть под шумок…». Хандра и маета. Ох, – вздохнула Маша, – иногда как накатит – хоть на стенку лезь.
–Чего-то ты мне не нравишься, подруга. Бледная какая-то стала, взгляд рыбий, шатаешься, как тень отца Гамлета. Может, хватит уже, а?
– Что – хватит?
– Да страдать по этой залетной птице, Илюше твоему. Сразу же было понятно, что все это ненадолго. Получите, распишитесь – разбитое корыто!
– Господи, что у тебя вечно за сравнения? Гамлеты, птицы, корыто… Я не в состоянии это воспринимать.
– А я не в состоянии смотреть, как ты себя изводишь. Скажи мне честно, он обещал, что приедет, обещал, что ваши отношения продолжатся? Обещал хотя бы позвонить, написать?
Маша покачала головой.
– А в чувствах признавался?
– Нет, он ничего не говорил.
– Ну, ты даешь! Дело еще хуже, чем я думала.
– Он погулял с собакой.
– Ну конечно, записка про собаку! Ты просто спятила, если видишь в ней хоть какой-то смысл. Эх жаль, я не пересеклась с этим Илюшей…
– Настя, я ни о чем не жалею. Я только не думала, что буду так тяжело переживать его отсутствие… Знаешь, иногда такое чувство охватывает, будто весь воздух из легких выкачали. Особенно вечерами. Я как в тюрьме, как в клетке, все опостылело… Маета, сплошная маета…
Несколько секунд Маша сидела, опустив голову, потом вдруг сказала:
– Слушай, может на дачу к родителям Дениса можно съездить? На каких-нибудь выходных? Шашлыков нажарим, выпьем, и Локи побегает.
– А давай. Погодка уже не шепчет, правда, но возьмем штаны с начесом, шубы-шапки и все будет о’кей. – Настя приобняла Машу. – Взбодрись, подруга. Зато теперь у тебя есть бесценный опыт. Будешь внукам рассказывать, как очаровал тебя заезжий красавец, и какая между вами была страсть. У каждой бабуси должна быть такая история, а тебе и сочинять не придется.
Маша улыбнулась и поцеловала Настю в щеку.
На дачу решили ехать в ближайшую пятницу после работы. Собирая накануне сумку с вещами, Маша в очередной раз дала себе зарок набраться терпения. С Илюшиного отъезда прошло чуть больше месяца. Конечно, глупо ждать вестей в такой короткий срок. Нужно привести в порядок мысли, сдерживать эмоции, не распускаться. Она представила наполненную чашку – малейшее колебание, и все выплеснется через край. Надо сохранять спокойствие. Ее тревоги и ожидания достигли зыбкого баланса: она ни в коем случае не позволяла себе отчаиваться, но и мечтать запретила, слишком хорошо зная, как радужные грезы меркнут от соприкосновения с пошлой действительностью.