Маша в растерянности уставилась на него. Видимо в ее взгляде было нечто такое отчего он улыбнулся и сказал успокаивающим тоном:
– Я спрашиваю, почему вас сюда привезли? У нас здесь в основном неблагополучные пролетарии и гастарбайтеры.
– А-а, – пробормотала Маша. – У меня насморк.
– В каком месте у тебя насморк? – отозвалась находящаяся здесь же пожилая женщина – она что-то искала в шкафах и с шумом перебирала на полках неприятно поблескивающие и позвякивающие медицинские инструменты. – Это с двенадцатой бригады, как пить дать, постоянно везут к нам со всякой ерундой.
Маша сидела на кушетке, положив руки на живот. Смотровая была выложена голубоватой плиткой и почему-то бледный, холодный цвет этой плитки производил на нее самое гнетущее впечатление.
– И куда ее прикажете? – снова заговорила женщина, наконец достав из шкафа никелированную посуду, упаковку каких-то препаратов и коробочку с одноразовыми шприцами. – В пятую? Там одна узбечка.
– Хотите платную палату? Отдельную? – спросил молодой врач.
– Да! Спасибо! Я готова заплатить сейчас… приготовила для платных родов в «Отто».
– Вот и отлично! Татьяна Валентиновна, я сейчас мамочку посмотрю, а вы пока подготовьте там все. Но сначала капельницу поставим.
– Зачем капельницу? – испугалась Маша.
– Не волнуйтесь, мамаша, родим как полагается, – ответила Татьяна Валентиновна, подкатывая к ней стойку для капельницы.
Отдельная палата оказалась более-менее уютным и просторным помещением. Помимо койки, здесь было кресло для роженицы, круглый стол с тремя пластиковыми стульями и телевизор, включенный, по всей видимости, заботами Татьяны Валентиновны. Правда пульта от него Маша нигде не увидела, да и желания им воспользоваться не было. Телевизор транслировал без звука один из федеральных каналов, и по периодическим выпускам новостей Маша отсчитывала утекающие часы. Утро прошло в мучительных схватках, раз от раза все более болезненных и продолжительных. К середине дня, толкая перед собой капельницу, Маша бродила по коридору, а потом кругами по палате, не находя места. Она не могла ни лежать, ни сидеть – ни одно положение не приносило облегчения. Периодически к ней подходили, ее осматривали и снова оставляли одну. Есть она не могла, только изредка пила, и, сначала с затаенным страхом, а спустя почти целые сутки, с раздраженным нетерпением, слушала крики и стоны других рожениц, которых возили в родильную палату через общий коридор. Ночь прошла в мучительной, непрекращающейся боли. Когда время перевалило за полночь к ней вошли трое, но Маша уже не отдавала себе отчета ни в том, кто это, ни в том, что они намерены делать. Ее уложили на кровать, осмотрели, прощупали живот, задали несколько вопросов и приняв какое-то решение, ушли. Спать было невозможно. Медленно поднявшись с койки, Маша до утра бродила по палате из угла в угол, лишь время от времени на короткие мгновения прислоняя голову к холодным стенам и прикрывая утомленные глаза. Наконец, ближе к полудню следующего дня совершенно истощенная и измученная она родила мальчика.
Первое, что она увидела, едва его поднесли к ней, головку, покрытую темными волосиками и закрытые миндалевидные глаза. В эту секунду малыш зевнул и открыл глазки. Они показались ей совершенно темными, как вишни.
– Илюша, – пробормотала Маша.
– Так-так, не отключаемся! – акушерка похлопала Машу по щекам. – Под наркозом поспишь. Ребенок крупный, есть серьезные разрывы, будем зашивать. Сейчас придет анестезиолог, надо подписать согласие на операцию.
Маша не ответила, она лишь на короткие минуты почувствовала прижатого к груди ребенка и его тотчас унесли. Дальнейшее она помнила с трудом – теснившихся возле ее кресла людей, свои односложные ответы и отчаянно дрожащие мелкой дрожью ноги. Ей казалось, что она уснула прежде, чем ей сменили препараты в капельнице и положили на лицо кислородную маску.
Последующие дни Маша провела в платной палате на двоих. Когда она, впервые с той минуты как вышла из дома к карете скорой помощи, вынула со дна сумки свой телефон, увидела двенадцать пропущенных вызовов от Насти. Она с улыбкой набрала ее номер и первое, что услышала в трубке – громкий возглас возмущения.
– Настёна, не кричи и не ругайся. Я в роддоме с позавчерашнего утра.
– Да с тобой с ума сойти можно! Каком роддоме? Я приезжала в «Отто» – тебя там нет!