Маша с удивлением воззрилась на нее, а Настя с энтузиазмом вскочила.
– Отлично! – сказала она. – Так и сделаем. А ты пока место расчисти и достань коробку с игрушками с балкона. Сейчас будет настоящий праздник!
– Две полоумные бабы в подпитии, – сказала Маша, насмешливо наблюдая за суетливыми сборами подруг. – Вы собираетесь эту елку на себе тащить? Те, что на перекрестке у нас продаются, с виду совсем немаленькие.
– Это не твоя забота.
– Я терпеть не могу елки – красоты на пару дней, а иголки потом из всех углов выметаешь полгода.
– Слушай, когда ты успела стать такой занудой? Тебе друзья предлагают елку, бесплатно, в качестве жеста доброй воли, – прими и радуйся. И вообще, как это, можно лишить себя удовольствия наряжать к Новому году елку? Не понимаю.
– Машка, вот увидишь, сразу настроение поднимется, – поддержала Рита. – Обещаю, выберу самую маленькую.
– Рита, даже самую маленькую нести тяжело. Ты хоть раз видела, чтобы эти елки женщины таскали? Что за глупости! Жалею, что выбросила свою старую, искусственную. Сейчас вы бы радостно ее нарядили и дело с концом.
Рита примирительно улыбнулась. Настя уже звала ее из прихожей и через минуту они обе, прихватив с собой Локи, хлопнули входной дверью.
Маша, усмехаясь, прилегла на диван, посадив на себя Илюшку. Он был сонным и начинал капризничать. К счастью в последнее время он засыпал гораздо быстрее обычного и спал крепко, так что даже порой лай Локи не был ему помехой. Но засыпать он полюбил исключительно на мамином животе и никак иначе. Сначала Маша умилялась этому и специально подолгу лежала с ним, поглаживая по головке, держа в своей руке его крохотную ручку. Но со временем она поняла, что эта нежность только добавила ей проблем, ведь теперь Илюшка больше не мог уснуть без нее, долго капризничал, хныкал, крутился юлой, а то и начинал орать в голос. Намучившись, Маша всегда сдавалась, вынимала несносного крикуна из кроватки, укладывала себе на грудь, и тогда он засыпал мгновенно, прежде чем она успевала выговорить ему все свои упреки.
Сейчас она слышала его тихое сопение, чувствовала исходящее от него тепло и ее вдруг охватило чувство такого безбрежного счастья и одновременно такой неизбывной тоски, что она заплакала. Глотая слезы, Маша лежала тихо, боясь потревожить сон малыша и вдруг начала посмеиваться над собой. «Вот глупая балбесина, – думала она, – слишком много вина… и я стала такой сентиментальной». В самом деле, Маша начала замечать за собой странную чувствительность – трогательные кинокадры, лирические описания в книгах, даже сентиментальные открытки или картинки из Интернета вызывали в ней приступ неконтролируемых слез. В груди что-то сжималось, а глаза увлажнялись, словно потаенные струны – души ли, сердца, – истончились и отзывались на малейшее прикосновение. Сейчас ее охватила сентиментальная эйфория, острый приступ нежности и грусти, который, решила она, был вызван ударившим в голову вином, а Настя, узнай она о происходящем, безапелляционно списала бы на нестабильный гормональный фон. Маша положила ладонь на Илюшину головку, чувствуя шелковистость его волос, несколько раз осторожно и медленно вздохнула и незаметно для себя провалилась в сон.
Проснулась она также внезапно. Недолго лежала, глядя на не зашторенное окно, за которым тихо, в пасмурном сумраке падал снег. Темноту комнаты озаряла лишь неяркая лампочка торшера. В ее свете, приподнявшись, Маша увидела, что Илюшка мирно спит в своей кроватке, укрытый одеяльцем, посуда убрана со стола, а в углу, прислоненная к стене, стоит перехваченная веревками елка, источая восхитительный запах смолы и хвои.
Маше было жарко под пледом и, встав с дивана, она вышла на балкон, с наслаждением вдыхая свежий, слегка морозный воздух. Поеживаясь, она постояла несколько минут без всякой мысли, глядя на темные соседние дома с одинокими, то здесь, то там светящимися окнами, а когда совсем продрогла, вернулась в комнату. Голова ее была на удивление ясной, и, помимо охватившей ее жажды, Маша вдруг почувствовала острый голод. Поиски на кухне увенчались успехом. Приготовленный с вечера ужин, остатки не заправленного салата, накрытые крышкой овощи и кусок пирога – это был настоящий пир. Маша ела с великим наслаждением, удивляясь почему не распробовала все это на вечеринке. Заваривая большую чашку чая, она взглянула на часы и обнаружила, что уже глубокая ночь. Никогда она не ела так плотно ночью, да и вообще не могла вспомнить, когда в последний раз ела с аппетитом. Это ее почему-то рассмешило. Еще несколько таких ночных набегов на кухню – и Настя непременно начнет язвить по поводу ее округлившихся боков. Посмеиваясь, Маша быстро раскинула постель на диване, забралась под одеяло и, прежде чем уснуть, написала Насте длинную эсэмэску. Прочитав ее наутро, Настя вздохнула глубоко, с облегчением. Она оторвала взгляд от телефона и несколько мгновений смотрела на взъерошенного, заспанного Дениса, который безуспешно пытался что-то найти в кухонном шкафчике, а потом вдруг подошла к нему, обняла и крепко поцеловала.