– Но почему именно я должна идти с ним в театр?
– Здесь как раз все просто. Старик не любит одиночества, а после завтрашнего обеда он с легкостью откажется от моего общества и обязательно пригласит вас.
Маша невольно заерзала на стуле. Ей совсем не нравилась перспектива провести вечер не дома, с сыном, а в помпезном театре в компании финского дедушки – именно таким она помнила этого господина Ярвинена – высокого, импозантного и в то же время суетливого и словоохотливого старика.
Но даже не это ее больше всего беспокоило. Перед глазами встала картина, как капризный Илюшка отказывается без нее есть и засыпать, а Галина Николаевна заявляет Маше, что даже за хорошие деньги у нее нет желания возиться с избалованным ребенком, пока его мать ходит по театрам.
Поняв, что Евсей смотрит на нее все тем же задумчивым долгим взглядом, она выпрямила спину и положила спокойно сложенные руки перед собой.
– Давайте решать вопросы по мере их возникновения. Если я вам подхожу, то увидимся на обеде. Контракт я возьму с собой и, если все в порядке, завтра же верну подписанным. Пожалуйста, сообщите мне о времени встречи с господином Ярвиненом по телефону. А сейчас прошу извинить, мне пора.
Маша встала и протянула Евсею руку. Он тоже поднялся, оказавшись чуть выше среднего роста, и ответил на рукопожатие.
– Рад знакомству, – сказал он.
Они покинули кафе вместе, но скоро разошлись в разные стороны. Маша кивнула ему на прощание и зашагала к дому.
***
Вечер прошел в тревожных раздумьях. Ее нервировала мысль о том, что завтра она проведет полдня не в привычной обстановке, а в компании незнакомых или малознакомых людей, став частью какого-то большого события, о котором еще два дня назад ничего не знала. Ее замкнутый мирок, часто печаливший и даже угнетавший ее, неожиданно показался тихой гаванью, надежно укрытой от внешнего мира. Сейчас в эту гавань вторгался сильный свежий ветер, и Маша вдруг обнаружила, что на самом деле у нее нет ни энергии для светских раутов, ни оригинальных мыслей для поддержания интеллектуальных разговоров. От недавнего воодушевления не осталось и следа. На смену будоражащему предвкушению перемен пришли лень и апатия и это было самым отвратительным. Разве не была она всегда слабым, ведомым человеком, пестующим недостатки, словно истинные добродетели? Как однажды рубанула Настя – «ни практичности, ни амбиций, ни планов на будущее…» Ни умения справляться со своей жизнью. Машу накрыло гадкое чувство презрения к себе. Презрения к тайному трусливому шепотку, звучавшему где-то в глубине души. Нельзя не признать, что взращивать и лелеять свою печаль не так уж и неприятно. Есть в этом что-то мазохистское и притягательное, как ковырять подсохшую, но все еще зудящую ссадину на коленке. Маша преуспела в дотошном самокопании как никто другой. Вот и сейчас целый вечер мысли ее крутились вокруг одного. Она знала, что завтра, несмотря ни на что, соберется и поедет в этот шикарный ресторан, расположенный под стеклянным куполом одного из лучших отелей европейского уровня. Будет улыбаться, пить воду из хрустальных бокалов, есть еду, по своему виду больше похожую на произведение искусства, и служить связующим звеном между людьми, желающими найти общий язык. Но одна лишь мысль об этом вызывала усталость и какую-то тупую отрешенность. Вместо встреч, разговоров и новых знакомств хотелось только одного – лечь на старый бабушкин диван, привычно укрыться с головой и остаться в границах своего обособленного внутреннего мира…
Предчувствия ее не обманули. Спустя всего несколько дней Маша поняла, что как бы не смотрела она до этого на свою уже как будто устоявшуюся жизнь, жизни этой приходит конец. С памятного обеда в «Европе» стало понятно, что господин Ярвинен принял ее благосклонно, а это означало, что оставшиеся дни до Нового года он не желает с нею расставаться. Каждый день был заполнен какими-то делами – если не встречами с представителями музея «РОСАRT» (арт-директором и руководителем задуманной выставки оказались две женщины, одну из которых Маша действительно знала по Российско-Финляндскому культурному форуму), то визитами в различные места, где у улыбчивого финна обнаруживалось бессчетное количество знакомств. Неизменно он представлял Машу как свою очаровательную спутницу, и каждый раз ей приходилось входить в новые кабинеты, сидеть на диванах и креслах различной степени комфортности и пить кофе, приготовленное секретаршами, похожими, как сестры. Результатом этих визитов стали заманчивые перспективы выставки, надежды на участие в церемонии ее открытия официальных лиц, а также целого ряда уважаемых и состоятельных людей, поскольку, как начала понимать Маша, господин Ярвинен организовывал не просто выставку, а одно из культурных событий светского сезона.