Весь следующий день в Машиной голове бурлил поток лихорадочных мыслей. С полной серьезностью она обдумывала дальнейшие варианты развития событий, размышляла, как быстро, если начать заранее, у нее получится найти на месте няню для малыша и квалифицированный присмотр за собакой. Просчитывала допустимые риски и воображала вероятные дивиденды, которые отнюдь не ограничивались финансовой сферой. «Уверена, Настя согласилась бы сразу», – как-то подумала она в минуту особенно острых душевных переживаний. Настя. Отважная, дерзкая, умная, практичная до мозга костей – она ни минуты бы не колебалась. Такой шанс мог стать отличным трамплином для свободного и независимого полета, а в случае, если вдруг эксперимент не заладится, – просто увлекательной авантюрой. Именно так. На ее месте Настя со всей возможной серьезностью приняла бы предложение господина Ярвинена и в то же время отнеслась бы к нему, как к приключению. Но с Машей все обстояло иначе. С каким-то даже раздражением она спрашивала себя: почему в самом деле она не может быть легка на подъем, разумна и деловита? Почему бодрые и оптимистичные мысли о грядущих переменах омрачены непонятно чем? Совершенно естественно переживать, даже бояться шагнуть за пределы своей привычной, пусть и не совсем удовлетворительной жизни. Что здесь плохого? Что стыдного? Маша упрямо не желала быть никчемной слабачкой. За что ей держаться в этом доме? В этом городе? В этой стране? Она ощущала за собой священное право выбора и рациональную способность своими руками строить свою судьбу.
Все разумные доводы говорили в пользу переезда. Но подспудные переживания, проистекающие из неизвестных, иррациональных глубин подсознания противились этому. К концу второго дня ее подавленное настроение придало размышлениям меланхоличный характер. Они текли словно в безбрежном океане уныния и печали. В воображении вставал образ судна, лишенного якоря, и Маше представлялось, что это она сама, потерявшая связь со всем, что было ей знакомо и дорого. Она знала, что вполне способна отряхнуть прах со своих ног (как высокопарно выразилась бы ее бабушка), нырнуть в пучину неизвестности и без оглядки прокладывать путь только вперед, невзирая на неминуемые штормы и бури. Знала, что она способна превратиться в почти бездушный механизм, машину, которая будет решать четко поставленные вопросы новых бытовых, финансовых и профессиональных задач, иными словами, способна стать человеком, запретившим себе сентиментальные переживания и рефлексию. Да, вот в этом, подумала она, ее главное отличие от Насти, вернее, от ее воображаемого оппонента. Бросить все и ринуться в неизвестность означало для Маши не увлекательное приключение. Это означало стать кем-то другим.
Странно, что такой простой, в общем-то рядовой повод, как предложение поработать за границей, затронул в Машиной душе настолько болезненные струны. Неохотно Маша призналась самой себе, что не хочет и боится перемен. Ей лень сниматься с места, ее нервирует необходимость везти куда-то далеко годовалого Илюшу. Но, помимо прочего, ее пугала мысль, хотя, возможно, это было всего лишь неясное предчувствие, что такой переезд не принесет ей ни пользы, ни удовлетворения.
Результатом этих душевных метаний стал спонтанный звонок господину Ярвинену. Маша поблагодарила за работу, оказанное ей доверие и сказала, что, к сожалению, не имеет возможности принять его предложение в силу объективных причин. После этого она еще несколько минут сидела словно в оцепенении, потом с досадой убрала телефон, сказала: «Ну и ладно!» и постаралась заняться отложенными в долгий ящик домашними делами. Спустя какое-то время Маша могла думать об упущенной возможности уже без сожаления и внутренних угрызений совести. Весна, ранняя и необычно теплая в этом году, дарила позитивный заряд энергии – Маше некогда было переживать и упиваться самоедством. Она занималась сыном, который, научившись ходить, скоро обнаружил, что куда интереснее бегать, и Машины будни пролетали, как один день, в неустанной заботе о своем шаловливом, непоседливом ребенке.