– Вот сейчас совсем не понятно. Ты что, сватаешь мне своего коллегу?
Настя изобразила равнодушную гримасу.
– Дело твое, конечно, но тебе не мешало бы проветриться. Илюше скоро два года, вот отдашь его осенью в ясли и займись уже собой, а то так за пеленками и сосками вся жизнь пройдет.
Маша засмеялась:
– Ты невозможный человек, Настя!
– А что такого? Ты не думай, я тебе абы кого предлагать не стала бы, я к нему присмотрелась и пришла к выводу, что он приличный, не дурак, не жадный и внешне вполне себе…
Маша с улыбкой качала головой.
– Он тесно сошелся с нашей компанией и на этих выходных мы все идем в боулинг. Можно пригласить близких друзей. Я пойду с Денисом и с тобой.
– Со мной?
– Конечно, ты же мой близкий друг.
– Что за фантазии, Настя! Во-первых, я не играю в боулинг, а во-вторых, с кем я оставлю ребенка?
– С Ритой. Ей самой скоро рожать, пускай репетирует. Илюшка у тебя спокойный, хлопот никаких – покормит и спать положит.
– Это тебе так кажется. Я не думаю, что это хорошая идея.
– Я уже обо всем договорилась. И с Ритой, и Олегу сказала, что ты придешь.
Настя посмотрела на Машу смело, даже с некоторым вызовом.
– Ну, хорошо, – ответила Маша, – я пойду.
Настя растерялась от неожиданности.
– В самом деле?
– Да.
***
Накануне встречи Маша не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, вставала, подходила к Илюше и некоторое время сидела рядом с ним, глубоко задумавшись. Наконец, спустя несколько часов выматывающей бессонницы, она поплелась на кухню, сварила кофе, устроилась за столом и долго сидела так, по привычке грея руки о горячую чашку, и смотрела в окно на освещенный тусклыми фонарями снег.
В голове почему-то крутилась глупая песенка про лето, и Маша с удивлением подумала: куда, в самом деле, умчалось это лето? Короткое и по-питерски прохладное, оно оставило по себе лишь сожаления, а впереди ждало затяжное межсезонье – не то осень, не то зима, дождливая и промозглая с почти беспросветным полумраком, гнетущим город. Впрочем, январь в этом году выдался необыкновенно снежным. Снег шел по трое суток, погребая под рыхлыми сугробами городские дороги, крыши и припаркованные автомобили. Деревья в белом мареве снегопада выглядели, как акварельные – их черные стволы и ветви под снежными шапками казались размыто-очерченными тонкой кистью художника. Небо висело низко, без какого-либо признака солнца. Даже днем плотные бледно-серые тучи, гонимые ветром, не оставляли никакой возможности увидеть хотя бы клочок небесной лазури, а вечером они наливались фиолетово-молочной тяжестью и тогда все вокруг погружалось в плотные густые сумерки, в которых мягко и бесшумно падал снег.
Тогда у нее не оставалось времени на любование такими мелочами. Лишь изредка, пробегая от метро до дома или работы, или выбираясь на короткие прогулки с Локи, Маша урывками вдыхала морозный воздух, смотрела в низкое, насыщенное красками небо, иногда смахивала горячей ладонью с ограды или со скамейки пушистый снег. Позже все было по-другому. Маша полюбила бродить по тропинкам зимнего парка, вглядываясь в умиротворяющие пейзажи. Ей нравился заснеженный город. Было что-то неизъяснимо прекрасное, почти мистическое в застывших подо льдом каналах, в покрытых снежным налетом домах, в окнах, которые днем казались до странного пустыми, а вечерами озарялись уютным теплым светом.
Неспешные прогулки с коляской давали возможность созерцать мир и даже в одиночестве не ощущать тревоги и уныния. Напротив, Маше казалось, будто заговорённые этой снежной зимой, все чувства в ее душе стихли или, может быть, застыли. Однажды она подумала, что будь мысли человека в действительности чем-то материальным, управляться с ними не составило бы труда. Их можно было бы менять, изымать и перекладывать, и мир, населенный разумными машинами, в конечном счете, не такая уж утопическая идея. Как, в самом деле, было бы удобно отключать время от времени какие-нибудь утомительные функции, присущие человеческому существу. На мгновение она представила себя роботом – безмятежным и рациональным, с четко запрограммированными задачами и целями. И довольно скоро Маша пришла к заключению, что живет с не менее четкими установками. Стоящие перед ней цели и задачи были направлены на удовлетворение самых насущных потребностей и не оставляли места бесплодным измышлениям. Она научилась высоко ценить здравомыслие, с которым теперь подходила к выполнению обязательств по отношению к ребенку и самой себе. Ежедневная рутина дел превратилась в своего рода ритуал, который упорядочивал мысли, а чувства находили выход в нежной любви к сыну, в радости от его маленьких побед и достижений.