Маша стала замечать, что привыкает к нему. Невзирая на первое впечатление, он уже не казался жестким или грубым, скорее, был подчеркнуто предупредительным и сдержанным. Однажды, когда они шли рядом, он взял ее за руку. Маша невольно удивилась этому движению – осторожному и робкому, как у школьника. Подняв на него глаза, она увидела напряженное лицо, улыбнулась и пожала его теплую крепкую ладонь. Когда он впервые поцеловал ее, со спокойным сердцем она приняла и это.
Но все чаще мысли ее улетали далеко от нового знакомого и от их странных, не до конца ясных отношений. Ее тревожили совсем другие заботы. Близилась весна, когда предсвадебная лихорадка ненадолго утихла, а Настя чуть успокоилась, и Маше стало понятно, что необходимо подумать и о себе. После достопамятного участия в русско-финской выставке новых больших проектов у нее так и не появилось. Несколько раз Евсей вдруг возникал из небытия, звонил ей и предлагал помочь кому-нибудь с переводом, но случаи эти были редки и не приносили много денег. Сам Евсей уже полгода как уехал в Москву и, судя их по последнему телефонному разговору, не собирался возвращаться. «И то верно, – думала Маша, – что ему здесь делать, на мелководье».
Между тем, ее все чаше посещала мысль о необходимости искать работу. После выхода в декрет она очень скоро обнаружила, что вдвоем с Илюшей они не смогут прожить без дополнительных заработков. К сожалению, с идеей получить лицензию экскурсовода пришлось расстаться, а попытки заниматься репетиторством принесли только негативный опыт. Долго и кропотливо изучаемые методики преподавания оказались не так-то легко применимы на практике. Во всяком случае, Маше они совершенно не подходили. Выяснилось, что ей трудно найти контакт с учеником, выстроить систему взаимоотношений и подобрать универсальный ключ, прежде всего для самой себя, к этой ответственной и нелегкой работе.
Задумавшись о том, какие навыки и таланты могли бы обеспечить ей стабильный доход теперь, когда декретные выплаты подходили к концу, она с сожалением заключила, что таких совсем не много. К большому своему огорчению она никогда не умела рукодельничать. Так сложилась жизнь, что в детстве некому было ее научить, а факультативные школьные уроки кройки, шитья и вязания обнаружили, что не очень-то она к этим занятиям склонна. Ее фартуки всегда получались кривыми, а вязаные шарфики – бесформенными. Да что там, даже школьные поделки из природных материалов, над которыми она, бывало, корпела несколько часов, в итоге имели самый непрезентабельный вид. Ни шить, ни вязать на продажу она не могла, даже для себя сварганить новую вещь была не способна. «Боже мой, – как-то сказала Настя, глядя на распашонку, сшитую Машей из случайно прожженной пеленки, – что ты будешь делать, когда бедный мальчик в садик пойдет? Там же к каждому утреннику нарядный костюм нужен. Разоришься их покупать». Оставалось одно – делать то, что она умела лучше всего, – переводить тексты. К счастью, у нее было несколько постоянных заказчиков и со временем она надеялась найти кого-нибудь еще. Платили не так, чтобы много, и порой выпадали недели, когда вообще не было предложений, и, если бы не Настина мама, время от времени посылавшая ей через дочь что-нибудь из своих солений, да помощь друзей, пришлось бы совсем туго. Перед Новым годом Маше выпала удача получить несколько заказов, и еще парочку к восьмому марта, но праздники закончились и в перспективе не было никаких новых предложений. Иногда Настя намекала, что стоило бы перемолвится по поводу безденежья с Олегом, но Маша в ответ на это всегда делала такое кислое лицо, что Настя оставила всякие попытки научить ее уму разуму.
– Тебе надо как-то развивать ваши отношения, – сказала она однажды, сидя в пригородном автобусе, по пути из Ропши. Машина стояла в ремонте, и Настя пребывала в дурном настроении, которое только усугубила встреча с болезненной и переживающей за все на свете мамой.