Под конец импровизированной вечеринки, когда бутылка с клюквенной настойкой была оприходована, они переместились на кухню в поисках еды, сварили макароны, натерли сыр и открыли несколько банок с ропшинскими соленьями. Илюшка сначала крутился возле, а потом тихо уснул в комнате на диване. Маше пришлось его переносить в кроватку, а Насте как можно тише раскладывать старый скрипучий диван. Спать они улеглись далеко за полночь и еще долго после этого болтали и хихикали пока наконец уставшие и умиротворенные не уснули.
На следующий день, выйдя из метро, Маша заметила, что бледное весенние солнышко едва проглядывает сквозь рванную сеть облаков. Небо все больше наливалось серым и, наверное, к вечеру пойдет дождь. Маша невольно поежилась под тонкой кокетливой курточкой и почти пожалела, что не оделась потеплее. Впрочем, по их общему с Настей мнению, курточка лучше всего подходила к сегодняшнему Машиному наряду. Сегодня впервые после зимы она выбрала вместо сапог полуботинки, повязала на шею летящий шарф, а шерстяную, крупной вязки шапку сменила на тонкий берет. Лавируя между островками подтаявшего снега и держась подальше от затопленных обочин дорог, по которым проносились машины, Маша добежала до трамвая и, когда уселась на жесткое холодное сидение, внезапно почувствовала необъяснимое беспокойство. Трамвай неспешно катился, громыхая и трясясь, по одному из старых петербургских районов с массивной «сталинской» застройкой. Серое небо, мокрый асфальт, темные дома, деревья, качающие на ветру голыми ветками – пейзаж за окном не радовал. Маша встряхнула головой и бодро улыбнулась. Впереди ее ждал теплый вечер и приятная компания – еще неделю назад Олег сказал, что придут лишь те, кого она уже знает, и это придало ей уверенности – по крайней мере, решила она, не надо будет знакомиться с новыми людьми и чувствовать неловкость.
Она без труда нашла нужный дом и уже собиралась войти, когда заприметила неподалеку цветочную лавку. Немного помедлила, и, поддавшись внезапному порыву, завернула в магазин. Ей пришло в голову купить растение в горшке. Довольно долго она рассматривала небогатый ассортимент домашних цветов и, наконец, выбрала пышный зеленый куст с мудреным названием, которое попросила записать для верности на бумажке. Через несколько минут Маша уже звонила в домофон и, поднявшись на один из последних этажей просторного лестничного марша, увидела двоюродную сестру Олега. Та мелькнула в отворенных дверях квартиры и тут же скрылась из вида. Маша с удивлением потопталась на пороге, но потом все же вошла и тут же почуяла запах чего-то горелого.
– Боже! – воскликнула кузина, снова возникая перед Машей, – я сожгла лазанью! У нас гуманитарная катастрофа! Я в ярости! Эти дурики смеются. Олег заказывает суши и пиццу.
Олег появился через несколько минут. Он был очевидно раздражен и злился. Маша сейчас же взяла его под руку и сказала с абсолютной искренностью, что не очень-то любит лазанью, так что лично ее сгоревший обед не расстраивает. Глядя в ее бесхитростное, обращенное к нему лицо, Олег не удержался, наклонился и быстро поцеловал ее в губы. Маша засмеялась, а он с облегчением почувствовал, как тугой узел, будто сдавливающий грудь, ослаб. Он почти не обратил внимания на подарок, который Настя все эти дни так тщательно выбирала, но раскидистый куст в горшке рассматривал с большим удивлением.
– Это первый цветок в моем доме, – сказал он. – Тебе придется самой найти для него место. Идем.
У него оказалась довольно просторная и со вкусом обустроенная квартира. В интерьере, к которому явно приложил руку толковый дизайнер, преобладали серо-голубые и темные тона с яркими локальными акцентами. Друзья Олега встретили Машу, как старую знакомую, и она также с удовольствием почувствовала, что ей здесь рады. Добрую часть вечера сгоревшая лазанья служила нескончаемым источником шуток, пока вино, хорошие закуски и наконец доставленные суши и пицца не перевели разговор в другое русло.
Это был очень приятный вечер, и он пролетел почти незаметно. Так же незаметно для Маши, как-то по-английски, ушли друзья. Настал момент, когда Маша поняла, что в квартире только они с Олегом.
– Наверное, пора и мне, – сказала она, бросив взгляд на свою сумочку.
– Я вызову такси, если хочешь, – ответил Олег. – Но еще не так поздно. Выпьешь со мной?
Маша согласилась. Она наблюдала за тем, как Олег, не спеша, достал из бара непочатую бутылку, открыл ее и разлил вино по бокалам. Рукава его рубашки были закатаны, открывая красивые мускулистые руки. Маша почему-то вдруг обратила внимание на его спину. Для его роста у него были довольно широкие плечи. Разглядывая их, Маша беспокойно заерзала на месте и не отдавая себе отчета быстрым взглядом окинула комнату: шторы давно задернуты, свет приглушен, а из динамиков скрытой где-то музыкальной установки, льется мягкий расслабляющий блюз. Неожиданно Маша поймала себя на том, что криво и нервно улыбается, – это была идеальная романтическая обстановка, «Словно в какой-нибудь дешевой мелодраме», – промелькнуло в голове. Мысль, о том, что в эту самую минуту она как раз и стала героиней такого сюжета, заставила ее резко подняться. Постояв в нерешительности, она шагнула к окну и отдернула штору, но вместо освещенной улицы увидела в оконном стекле отражение своего лица – темное, искаженное, некрасивое. Подошел Олег. Маша взяла у него бокал, отошла от окна и села за стол. Олег сделал несколько неторопливых глотков, смутно ощутив возникшее напряжение. Глядя на Машу, он заметил, что у нее нервное и в то же время странно застывшее лицо. Опущенный взгляд не отрывался от бокала, а тонкие бледные пальцы почти неосознанно скользили вверх и вниз по тонкой хрустальной ножке. Олег почувствовал, как в душе его начинает что-то ворочаться. Эта отстраненная, холодная, безэмоциональная девушка сводила его с ума. Сейчас она сидела, не поднимая головы. Он видел овал ее лица, плавную линию подбородка, завораживающий изгиб шеи, ее опущенные плечи – и внезапно разозлился. Как долго еще она будет изводить его? Есть ли предел этому изнуряющему марафону? Олегу захотелось подойти и хорошенько встряхнуть ее. Сделать ей больно. Увидеть в ее глазах огонь, пусть даже даже это будет огонь негодования и обиды.