— А у вас, поди, и уши-то для того выросли, чтобы немецкую брехню слушать? Эх, вы!..
И сейчас он шел по дороге и сердито ворчал:
— Отрывать бы такие языки, что заместо ветра немецкую брехню подхватывают, да в помойку. Такое мое разумение.
Улица была пустынна, и лишь у крыльца немецкой комендатуры возле оседланных коней толпились солдаты. Не взглянув на солдат, Михеич осмотрел всех коней, одному даже заглянул в зубы и погладил по спине. Круп коня был туго стянут ремнями седла, шерсть местами слезла, обнажив кровавые ссадины.
Михеич надавил пальцем ремень, и конь, вздрогнув, шатнулся в сторону.
— Людей ни во что не ставите, так животину хоть пожалейте. Расседлайте, говорю, господа немцы!
Никто из солдат не понимал по-русски, но один из них, может быть по властности, прозвучавшей в голосе старика, догадался, о чем шла речь, и выругался, но все же подошел к коню и принялся расслаблять ремни.
«Барахло — кони. Десяток не возьму за одного из тех, что в лес угнали», — поднимаясь на крыльцо, подумал Михеич.
В помещении сидел сухопарый белобрысый офицер. Он курил и, выпуская дым тонкой струйкой, скучающе разглядывал свои длинные пальцы.
Михеич снял картуз и низко поклонился.
— Штарост? — не глядя на него, процедил офицер.
— Так точно, ваше благородие. Поставили, служим.
— Есть приказ от господин шеф-полицай. — Офицер подкрутил рыжие усики и важно надул щеки…
«Жирком ему обрасти… совсем бы индюк!» — усмехнулся про себя Михеич.
Немец взял со стола лист бумаги и, держа вдали от глаз, стал читать:
— С каждый двор: хлеб — двадцать пуд, картофель — шестьдесят пуд, мясов…
— Не читай дальше. Все это не выйдет, ваше благородие.
— Что-о?
— По естеству не выйдет! Этого меню у нас теперь не водится. Одна гнилая картошка… Ежели таковой желательно, ваше благородие, наскребем потихонечку.
Взбешенный офицер резко поднялся и… опять сел: глаза старика смотрели на него заискивающе, преданно.
— И рады бы, как у нас говорят, в рай, да грехи не пущают. Оно и соответствует: одна гнилая картошка.
— Ich werde… Я буду… посмотреть! — и офицер с подчеркнутой решительностью взялся за каску.
Михеич побледнел: во многих домах еще с прошлой недели бабы в подарок партизанам готовили полушубки.
— Сделайте такое одолжение. Только интересу для молодого человека в наших домах мало, — сказал он, выходя вслед за офицером на крыльцо. — Известно, расейские, не по-немецки сделаны.
Не слушая, офицер махнул солдатам рукой, и они пошли за ним к стоявшему напротив дому Травкиных.
На стук вышла испуганная мать Любы. Встретившись со встревоженным взглядом Михеича, она отрицательно покачала головой, и старик понял, что полушубков нет.
— Показывай его немецкому благородию все, как есть! — приказал он, строго сдвинув брови.
Обшарив весь дом, немцы слазили на чердак, нашли там две лопаты и спустились в подпол. На кухне остались Михеич, хозяйка, ее сынишка и солдат, застывший у порога, как деревянный.
— Как тебя звать-то, господин солдат? — спросил Михеич.
Немец молчал.
«Не понимает или притворяется?»
— Эх ты, колбаса немецкая!
На лице немца и на этот раз ничего не отразилось.
«Не понимает», — глаза Михеича хитровато улыбнулись.
Он достал трубку и, неторопливо развязав кисет, протянул немцу щепотку махорки.
— Бери на закурочку!
Тот высокомерно повел глазом и с размаху ударил по руке.
— Так? Ладно… — Старик с сожалением посмотрел на рассыпавшиеся зеленоватые крупинки.
Сказав что-то короткое, немец рванул кисет к себе, спокойно опустил его в карман и опять застыл, как деревянный.
Кровь густо хлынула Михеичу в лицо. Чтобы совладать с собой, он наклонил голову и отвернулся.
В молчании хмуро вертел пустую трубку. К злобе на немцев примешивалась тревога за исход обыска: соседний двор — Карпа Савельевича, а у того в подполе продукты.
Вдруг сердце его радостно дрогнуло от мелькнувшей мысли: «Обождите-ка. Я вам выставлю угощение». Он шустро обернулся к мальчику и указал пальцем на пол.
— Беги, Петька, к Карпу Савельичу и от моего имени прикажи, чтобы он своего Полкана в подпол посадил. Понял? А сначала, для виду, подбери-ка быстренько махру.
Мальчишка собрал табачинки, сунул их Михеичу и кинулся к двери.
— Wohin? — Немец оттолкнул его и зло погрозил кулаком. Михеич тоже погрозил и, вздохнув, сел на скамейку. Остальные немцы вылезли из подпола злые. Михеич начал было жаловаться на часового, отнявшего у него кисет, но офицер досадливо махнул рукой и подступил к хозяйке: