Эта страсть к общению с инструментом, стремление к самовыражению через фортепианные импровизации совпала у него с возникшей страстью к курению. Не удивительно, что к числу курильщиков принадлежали самые отчаянные головы в училище. Но среди них оказался и «тихоня» Чайковский. Действительно, надо было обладать настоящей смелостью, чтобы при строжайшем надзоре решиться войти в клан курильщиков. И хотя этим он снискал уважение «смельчаков», но риск быть наказанным постоянно витал над ним. А кара за строжайше запрещенное в стенах училища курение была жестокой и немедленной. Помимо унизительного наказания — долговременного «стояния у колонны» — учащихся-курильщиков ждало трехдневное сидение в карцере и даже публичная «казнь» — порка, чему был свидетелем и сам юный правовед, которому однажды пришлось присутствовать при подобной экзекуции над своим товарищем.
Однако не только Петя Чайковский, с его остротой восприятия и особой впечатлительностью, испытывал па себе гнет фельдфебельских методов воспитания. Все его сверстники, а их было более тридцати в XX выпуске училища, в той или иной мере ощутили тяготы учения, походившего порой на солдатскую службу. При этом много времени уделялось преподаванию Закона Божьего, требующего любви к ближнему и умения прощать.
Толкователем Священной истории Ветхого и Нового завета, законоучителем в младших классах и профессором церковного права, логики и психологии в старших был протоиерей отец Михаил Богословский. Его фанатичная религиозность и неумолимая строгость в соблюдении всех церковных обрядов заставляла учащихся уважать и побаиваться этого ревнителя православия.
— Как живет теперь молодой человек? Что он делает? — вопрошал с кафедры одетый в мятую рясу отец Михаил. И тут же с драматическим пафосом отвечал своим притихшим чадам: — Страшно смотреть. По субботам и канунам праздников разве идет добровольно в церковь отстоять всенощное бдение? Нет! — гремел рассерженно голос. — Всунув чертову кадильницу в зубы (здесь, поскольку имелась в виду папироса, Петя опускал глаза в пол), он на бенефис к Рахили спешит!
Употребляя ветхозаветную форму имени, протоиерей называл Рахилью знаменитую французскую актрису театра «Комеди Франсэз» Рашель. В устах отца Михаила это имя явилось нарицательным для актрисы и уничижительно звучало презрением и ненавистью. К театру же он испытывал особую ненависть, называя представления «бесовскими радениями», а танцы — «потехой дьявола». И все-таки он оставил о себе хорошую память ярким красноречием, чинностью и благолепием церковных служб, которые он отправлял величаво и искренне. Другие педагоги, за исключением руководителя музыкально-хоровыми занятиями, не обладали и этими качествами.
Регентом хора Училища правоведения был знаменитый хоровой капельмейстер Г. Я. Ломакин. Здесь юным правоведам безусловно повезло. Это ему сказал великий Глинка после одного из концертов его воспитанников: «…нигде в хоре я не слыхал такой стройности… Вы первый человек, Гавриил Якимович, который довел детей до такой верности и твердости».
Крестьянский сын, бывший крепостной, будучи человеком низкого, «подлого» происхождения, Ломакин — хоровой капельмейстер милостью божьей — обладал поистине непререкаемым авторитетом благодаря своему огромному таланту и бесконечному трудолюбию. К середине XIX века он получил признание как крупнейший хоровой деятель своего времени, выдающийся педагог, композитор и аранжировщик, музыкальный исследователь, автор первых русских учебников по хоровому пению. И когда его крепкая, коренастая фигура появлялась в дверях Белого зала, где проходили спевки, когда он требовательным и проницательным взглядом смотрел на своих воспитанников, они замирали, понимая, что перед ними не случайный, обыкновенный регент хора, а человек выдающегося дарования, удивительный мастер и знаток своего дела.
Он не только преподавал своим ученикам нотную грамоту и пение с листа, но и с большим искусством и любовью развивал в них музыкальность, понимание музыки и любовь к ней, учил чувствовать самые тонкие оттенки и интонации мелодии. Вместе с тем хоровые занятия будили творческую фантазию участников хора, формировали образное музыкальное мышление.
В течение ряда лет Петя не только был ведущим в дискантовой партии голосов, но неоднократно участвовал в вокальных ансамблях, а порой исполнял и отдельные сольные партии. Гавриил Якимович всегда выделял воспитанника за подлинно музыкальный слух, позволявший ему точно интонировать мелодию, за чистоту тембра его звонкого дисканта. Видимо, в этих многолетних певческих занятиях в училище следует искать истоки удивительного проникновения будущего композитора в органику и сущность вокального исполнения, сделавшего такой естественной и эмоционально наполненной каждую фразу его романсов, каждый мелодический поворот в ариях, дуэтах и ансамблях его опер. Знание им вокальных и тембровых возможностей голосов было поистине удивительно. Здесь, в стенах училища, он впервые в жизни ощутит трепетное волнение, выходя управлять хором, впервые прикоснется к искусству дирижирования.
Незаурядные музыкальные способности ученика заметили и другие педагоги училища. Возможно, именно поэтому преподаватель фортепиано К. Я. Кароль часами просиживал с ним за роялем, любуясь, по рассказам очевидцев, «зачатками его таланта и его страстным прилежанием к фортепианной игре».
Безусловно, нельзя недооценивать музыкальных штудий в стенах училища. Эти занятия явились важным фактором в дальнейшем формировании интересов будущего композитора. Но все же подлинной отдушиной в его нелегкой училищной жизни было музицирование, которое не входило в обязательную программу, а также посещения оперного театра, концертов и музыкальных вечеров. Впечатления от услышанного нередко выливались в маленькие концерты — он играл для товарищей самостоятельно составляемые фантазии из прослушанной накануне музыки или собственные импровизации. Об этом свидетельствуют и слова одного из друзей Чайковского по училищу, Федора Маслова, рассказывающего, что «в музыкальном отношении среди товарищей Петр Ильич, конечно, занимал первое место, но серьезного участия к своему призванию в них не находил. Нас забавляли только музыкальные фокусы, которые он показывал, угадывая тональности и играя на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой».
Были «фокусы» и посерьезнее. «Я отлично помню, — говорит соученик Владимир Герард, — как после спевок в Белой зале, по уходе Ломакина, Петр Ильич садился за фисгармонию и фантазировал на заданные темы. Можно было указать ему какую-нибудь мелодию, и он без конца варьировал ее». И хотя, по общему мнению, «талантливость его все же обращала на себя внимание, но серьезно никто из товарищей не думал о славе будущего композитора».
Однако некоторые из воспитанников училища не отказывали своему музыкальному кумиру в такой возможности. Сам Чайковский вспоминает (о чем свидетельствует брат Модест), «как однажды, идя по спальне младшего курса с одним товарищем, он отважился высказать уверенность, что из него выйдет знаменитый композитор. Промолвившись, он сам испугался безумия своих слов, но, к удивлению, слушатель не поднял его на смех и не только не стал его опровергать, но поддержал его в этом самом мнении, чем до глубины тронул непризнанного музыканта».
Здесь следует особо сказать об исключительно уважительном отношении к юному Чайковскому со стороны друзей, преподавателей.
Даже на фоне достаточно подготовленных и порой хорошо образованных правоведов художественная и человеческая одаренность Чайковского проявлялась ярко и бесспорно. Это было отмечено всеми. Рядом с Петей всегда было интересно, особенно когда он увлеченно делился впечатлениями о виденном или когда прочувствованно и вдумчиво оценивал прочитанное. И, конечно, тогда, когда его руки ложились на клавиши рояля и инструмент начинал звучать, чутко реагируя на прикосновения пальцев. Какое-то непривычное и неожиданно волнующее чувство охватывало его товарищей во время его игры. Обыкновенные, не раз слышанные мелодии в его исполнении преображались, удивляли красочностью и лиричностью, музыкальной выразительностью. Это привязывало к нему слушателей и покоряло его товарищей по учебе, воспитанников Г. Я. Ломакина, далеко не равнодушных к музыке, да и к искусству вообще.