Конечно, столица небольшого германского государства, число жителей которого немногим превышало четыреста тысяч, не выдерживала никакого сравнения с городами-миллионерами Парижем и Лондоном. Может быть, поэтому следующие проездом через Берлин путешественники, дипломаты, военные и коммерсанты упоминали о городе презрительно и пренебрежительно. Петр Ильич тоже отдал дань скверной традиции. В день отъезда из Берлина, 9 июля, в письме к отцу он пишет: «Город — похож на Петербург, но в изгаженном виде».
Следующим городом, где остановились оба путешественника, был Гамбург, понравившийся Петру Ильичу несравненно больше. Затем они провели семь дней в Антверпене, Брюсселе и Остенде, после чего пересекли на пароходе Ла-Манш, благополучно высадились на берег «туманного Альбиона» и в тот же день прибыли в столицу Англии. «Лондон очень интересен, но на душу делает какое-то мрачное впечатление», — написал отцу Петр Ильич, в свободное от служебных дел время успевший побродить по городу. Он осмотрел Тауэр, Вестминстерское аббатство и здание парламента, а вечером побывал и в концерте. В знаменитом театре «Ковент-Гарден» он услышал совсем еще юную итальянку — Аделину Патти, чей путь к всемирной славе только начинался. Ее блестящее колоратурное сопрано потрясло сдержанную английскую публику, но на молодого Чайковского особенного впечатления не произвело. Закончив дела в Лондоне, Писарев со своим сопровождающим направились во Францию.
Недолгий обратный переезд через Ла-Манш — и вот уже поезд мчится к прославленному городу, притягивающему как магнит не только легкомысленных любителей наслаждений, но и истинных ценителей искусства, кто жаждет приобщиться к великим культурным традициям столицы Франции, а может быть, сделать попытку утвердить в нем и свое имя. Париж к середине XIX века был, пожалуй, центром всей современной европейской культуры. Сюда в надежде на признание и славу съезжались многие писатели и поэты, скульпторы и художники, композиторы и музыканты со всей Европы. К тому времени французское искусство уже подарило миру имена Расина и Мольера, Пуссена и Давида, Люлли и Берлиоза, Лафонтена и Бальзака. А в год приезда Чайковского в Париж здесь создавали свои произведения Флобер и Золя, Теофиль Готье и Ги де Мопассан, Жюль и Эдмон Гонкуры, Альфонс Доде и Жорж Санд. На ежегодных выставках-салонах демонстрировали свои новые полотна Делакруа и Энгр, художники «барби-зонской» школы: Коро, Руссо, Дюпре, Добиньи. Тогда завоевала признание музыка Обера, Гуно, Тома, Оффенбаха. Готовились вынести на суд взыскательной аудитории свои первые сочинения совсем еще молодые Бизе и Сен-Санс, Делиб и Массне. Даже если упомянуть еще знаменитых современников Чайковского — Верди и Вагнера, Брамса и Мейербера, — не раз приезжавших в столицу Франции на музыкальные премьеры, то и тогда панорама художественной жизни Парижа будет далеко не полной.
Париж был arbiter elegantiarum — арбитром изящного, законодателем общественных вкусов. Он диктовал моду не только на искусство, но на платье и духи, стиль жизни и манеру поведения. Восставать против этих законов было небезопасно. Если избалованной, пресыщенной удовольствиями публике что-либо придется не по вкусу, то парижане не преминут высказать свое отношение безжалостно, а порой и жестоко. Когда Чайковский приехал в Париж, там еще вспоминали, как всего несколько месяцев назад стараниями членов аристократического «Жокей-клуба» была освистана и провалилась постановка оперы Вагнера «Тангейзер». Вооружившись охотничьими свистками, эти владельцы лож и абонементов оперы от спектакля к спектаклю усердствовали все больше. После третьего спектакля, почувствовав полную невозможность противостоять оглушительному свисту, Вагнер вынужден был забрать из театра партитуру. Три спектакля «Тангейзера» в Париже в марте 1861 года стали величайшим скандалом в истории театра!
Устроившись в гостинице и определив, что, достаточно владея французским, он вполне справится и без сопровождающего, Писарев предоставил своего спутника самому себе. Так Петр Ильич оказался практически один в огромном Париже, европейском городе, необычайно интересовавшем его. С первого же дня он почувствовал праздничную атмосферу, которой жил город. Приезд в Париж совпал с днем именин Наполеона, который в императорской Франции отмечался традиционно пышно. Город был украшен флагами, гирляндами и символикой, связанной с именем Бонапарта и его незадачливого преемника — Наполеона III.
Гремела, сверкая на солнце, медь военных оркестров. Маршировали с ружьями колонны солдат в красных кепи. Мерно покачиваясь в седлах, красуясь на выхоленных лошадях, двигались ровными рядами усатые кирасиры. Многочисленные зрители выглядывали из окон домов, толпились на улицах и площадях. Особенно много народа было около памятников, призванных увековечить величие наполеоновского гения, обошедшегося народам Европы в миллионы человеческих жертв. На Вандомской площади вознеслась высоко вверх огромная чугунная колонна, сооруженная еще при жизни императора в честь победы Бонапарта в 1806 году. Петр Ильич внимательно разглядывал спиралью расположенные барельефы с изображением боевых эпизодов. Поднимая голову все выше и выше, он увидел на вершине колонны несоразмерно маленькую, а потому несколько комичную фигурку императора. Самовозвеличивание всегда в чем-то комично, и Вандомская колонна была красноречивым символом этой слабости сильных мира сего. С любопытством разглядывал Чайковский этот огромный, застывший в мраморе и металле апофеоз славы. Ведь не случайно личность Наполеона вызывала такой интерес и пристальное внимание. Наполеону посвящали строки Байрон и Мицкевич, Стендаль и Беранже, Гейне и Лермонтов. Да и Пушкин в стихотворении «Наполеон», написанном в 1821 году, не забывая о том, что «до последней все обиды отплачены тебе, тиран», все же заключал:
Эти последние строки заслуживают особого внимания. В глухую пору аракчеевщины, в преддекабрьское время, имя Наполеона представлялось Пушкину символом, связанным с борьбой за свободу.
А может быть, прав был Бетховен, коротко и с негодованием сказавший: «Бонапарте — честолюбец, и больше ничего». Ведь именно ему он поначалу посвятил свою Третью симфонию — «Героическую», — но вскоре, разочаровавшись в Наполеоне, так быстро изменившем традициям Великой французской революции, снял посвящение.
Возбужденный всем увиденным, Петр Ильич через переулки вышел на площадь Согласия. В центре ее высился массивный египетский обелиск, высеченный из камня еще три тысячи лет тому назад. С площади хорошо просматривался величественный ансамбль Луврского дворца. Направо возникла перспектива Елисейских полей, замыкающаяся величественной Триумфальной аркой.
Чайковский много бродил по Парижу, порой наскоро перекусывая в маленьких бистро, где столики были вынесены прямо на тротуар. Он с интересом разглядывал здания, памятники, а то и просто пеструю толпу людей, — все вокруг было ново и необычно.
Он прогуливался по саду Тюильри, бродил в Булонском лесу, был на улице Ришелье, по камням которой ходил Мольер, был и на примыкающей к ней улице, носящей имя великого драматурга, где расположен театр «Комеди Франсэз». На Монмартре он видел другой театр, «Буфф-Паризьен», в котором всего три года назад состоялась премьера «Орфея в аду» Жака Оффенбаха, явившаяся одной из вершин нового жанра — оперетты. Наблюдал он и строительные работы по возведению нового, вскоре ставшего всемирно известным парижского театра «Гранд-опера», сооружаемого по проекту архитектора Шарля Гарнье. (Разве мог думать скромный чиновник Чайковский, впервые прибывший сюда из далекого Петербурга, что именно на сцене этого пока строящегося театра будут поставлены его оперы и балеты, зазвучит его музыка, прославившая русское искусство!)